29 дек 2023
Папа, я твой Эдельвейс!
Я буду всегда с тобой!
Михаил Сборщик.
Маленькая романтическая повесть
Эдельвейс 2
1 ГЛАВА
Леночка - путь в небытие.
Дождь. Скучный осенний дождь. Он беспрерывно стучал по стеклу, открывал какую-то загадочную тайну, перестуком по железному подоконнику передавал тайную информацию. Как вражеский агент, засевший в кулуарах власти, вел переписку с богом. Он снова и снова передавал сигналы «SOS» в пустоту. Для кого? Для чего? Стучался в окна, бил в стекло, хлестал косо по новому откосу пластикового «Народного» стеклопакета. Здесь совсем недавно было обычное окошко. Обычное, покрашенное с обеих сторон бело-голубой краской, как всегда домашнее, веселое окно, за которым часто появлялось белое, словно напудренное лицо маленькой девочки. Они всегда дружили. Вечный бродяга дождь и девочка, мечтающая быть бродягой - путешественницей. Во всяком случае, дождь так считал. Но, подумайте сами, а вы бы так не считали, если бы вам постоянно читали такие стихи.
Открывая утром двери,
Я впускаю дождь в окно.
Как себе, ему я верю,
Он мой лучший друг давно.
Обо всём, что душу гложет,
Говорю с ним тет-а-тет ...
Он понять я, знаю, сможет,
Сможет нужный дать совет.
Расскажи мне, друг мятежный,
Что судьбой предрешено?
Ты скажи, что неизбежно,
Что еще не решено...
Ты ведь знаешь, мой печальный,
Ты же ходишь по земле....
От обиды той, опальной,
Никуда не деться мне?
От неё мне не укрыться?
Оплеуха душу жжёт.
В клетке бьюсь я, словно птица,
А молва, меж тем, идёт....
Но что делать? Эту птицу
Снова манит вышина.
Снова тянет за границу
Гор великих тишина.
Скал, ущелий, перевалов....
Блеск. Величье. Крутизна.
В них сияние порталов….
Снегом кровь обожжена.
Это, конечно, образец, но, постоянно, когда дождь заглядывал в спальню к девочке, она открывала окно, обыкновенную деревянную фрамугу, посеревшую и взбухшую от влаги, но зато, такую родную. Он видел, ощущал теплое мечтательное тело, слушал её желания и… стихи. Стихи, идущие из сердца, из маленькой и хрупкой души.
Но вот сейчас, почему-то, окно закрыто пластиком. Ни запаха дерева, ни структуры, через которую дождь со временем научился проходить, ни даже домашнего тепла, которым было полно дерево. Но, нет ни звука, того радостного всхлипа, с которым девочка встречала его. В нем, этом заглушенном вскрике восторга было слышно и радость встречи, и безграничное доверие, и желание рассказать всё, что произошло за те дни, что они не виделись.
Но что это? За мутным стеклопакетом метнулась размытое девчоночье лицо. Неужели, Леночка? Да, конечно, она….
Девочка, как канарейка в закрытой клетке, взлетела на подоконник, осторожно переступая босыми ножками по пластику, словно передвигается по минному полю, ожидая каждую секунду взрыва, прижалась всем худеньким телом к стеклу. Напряжение всех нервов, подергивание напряженных узлов, и громкий выдох, вырвавшийся из горла, когда что-то получилось. Деяние причинило девочке боль, она, наверное, сломала ноготь на указательном пальце, вон, как запрыгала, забыв, что стоит на подоконнике из хрупкого пластика, замотала в воздухе больной ручкой. Но дело было сделано, белая пластиковая фрамуга была открыта. Девочка спрыгнула с подоконника, не замечая того, что ночная рубашка зацепилась за шпингалет и задралась до пояса. Нисколько не стесняясь демонстративно выпяченного на всеобщее обозрение нижнего белья, а именно белых трусиков, Леночка смело выглянула на улицу. Она подставляла дождю своё разгоряченное лицо, отдавала во власть осеннего ливня худенькие руки с покатыми плечами, и улыбалась. Улыбалась сквозь слезы.
«Привет, мой дождик. Здравствуй, мой хороший. Видишь, я в тюрьме, меня замуровали. Демоны…. Смеюсь. Нет, конечно, это мама постаралась. Ей не нравится, что я пошла в поход… с папой. Её не напугало то, куда я пошла, что я могла просто не вернуться, сорваться, упасть, разбиться. Нет, зачем я пошла с папой. Зачем? Ты тоже хочешь знать? Хотя, что я говорю, ты и так все знаешь. Но я скажу. Мне с ним интересно. Так интересно, как ни с кем не было. И потом…, я же не одна с ним была. А если б одна, так что, похитит он меня, что ли. Хм…. Похитит…. Он бы скорей тебя, мама, похитил, если бы захотел. Но он же тебя отпустил. Мама, отпустил, понимаешь, на все четыре стороны. Мама обиделась. Как всегда, когда она обижается, она просто наказывала меня. Лишала сладкого.... Сладкого! Конечно, но это маленькую, сейчас я бы сама отказалась от сахара и булочек, от них полнеешь».
Дождь застучал по откосам звонко и задорно.
«Смеешься. Знаю, это не серьезно. Не надо ограничивать человека в еде, но мама…. Потом я выросла, сделалась, по словам мамы, «здоровенной кобылой». Не знаю, зачем мама обижает лошадь. Да, если б она была такая, как я, просто не смогла бы работать. Это говорит уже отец. Он все время удивляется, где находится у меня душа. По его словам, нигде. Да, ладно, она же у меня маленькая, поместится где-нибудь», — и девочка весело засмеялась, словно начал переливаться родник, где-то в глубине леса. Дождь вторил ей. Вдоволь насмеявшись, девочка продолжала. «Я, знаешь, маме в тот миг так и сказала. Мне нравится с ним, потому что он настоящий. Вы, ты и отец, ему в подметки не годитесь. Зря я это сказала? Да, я знаю. Зря. Мне кажется, она до сих пор любит его, поэтому и бесится. Уйти, ушла, но любит. Может, и хочет вернуться, но, не знает как. Вообще, дождик, это моё эгоистическое мнение. Я понимаю. Я ведь не дура какая-нибудь. Знаешь, откуда я сделала такой вывод? Я ведь всё это сказала маме. Она замерла, как в замедленном кино, сделав два шага по направлению ко мне, занесла руку для обычной оплеухи и… замерла. Я не засекала время по часам, но не сдвинулась мама минуты три – четыре. Я ждала больного удара, щелчка по щеке, по затылку, стояла зажмурившись. Но в следующий миг услышала от мамы неожиданные слова:
— Ох, и большая ты стала, девочка, — и, разревевшись, она вышла из комнаты.
Я впервые видела маму такой, беззащитной, убитой горем, и, кажется, несправедливо наказанной. Потом пришел Отец, сказал, что я наказана, и закрыл комнату с той стороны. Я не знала, что в двери комнаты был вставлен замок. Мы им никогда не пользовались, и вот, оказывается, что было на самом деле. Они решили меня и вправду наказать. Ну, что ж, пожалуйста. Я убегу, покажу вам, что бесполезное дело лишать меня свободы. Свободы слова, свободы передвижения. Напротив моего деревянного окошка росла большая берёза с маленькими ветками, но цепкими сучками. Она даже била и царапала стекло в моем окне. Быстро одевшись по-походному, юркнула на дерево. Все прошло, как и положено, быстро и незаметно. О последствиях я тогда не думала. Например, а как я буду возвращаться домой. Я ведь не такая скалолазка, как мой папа, не смогу прыгнуть с березы в комнату. Но, еще раз скажу, я об этом тогда не думала. Я вообще тогда ни о чем не думала. Дурой большой была. Дождь, посуди сам: меня заперли в комнате, понятно, я обиделась. Понятно, сидеть, как наказанная Барби, я не буду. Слишком своевольная, все равно убегу. Отец, и вправду, считал меня маленькой. Поругал, помахал розгами перед глазами и… ушел, не забыв закрыть дверь. Конечно, поговорили бы они со мной, как с взрослой, выросшей девушкой, может я бы согласилась с мамой, я все равно люблю её. Она у меня одна такая: и добрая, и справедливая, и в меру строгая. Но они повели себя не так, как думала я. Я думала, это было решение отца, его волевое решение. Надеялась, что, придя в комнату, и не обнаружив меня, он не пойдет в правоохранительные органы. Естественно, кому охота признавать воспитательные ошибки. Конечно, я забыла маму, она в любом случае, пусть будет не права десять раз, заявит в полицию. Так, кстати, оно и вышло.
— Что сердишься, дождичек? Прости меня. Я же сначала сделаю, а потом, начинаю думать. В общем, нас искали. Вернее, меня…. Никто же не мог подумать, что я ушла с группой, папиной группой, на “Имантау”. На чудесном чистом озере, на причудливых каменных сопках и на невысокой, но труднопроходимой гранитной горе, в общем, в земном Эдеме, мы были три дня. Учились вязать узлы на страховочном тросе, вбивать в гранитную стену скобы, пропускать сквозь их фалы, тренировались, делали растяжки, распластывались, как пауки, на пологой возвышенности, делали упражнения, чтобы потом, в бою, было легко. И, наконец-то, отвесная круча Имантау. Плоская. Скорее почти, потому что совершенно плоской она не была. Трещины, выемки, расслоенные камни – всё это было. Это и помогало, и мешало. Папа так и говорил, не надейтесь на природные подделки – не всегда они бывают надежными. Но совсем игнорировать их не стоит. Был у нас в группе парнишка один. Почему был? Не знаю. Он-то есть, это я под вопросом. Ты представляешь, под вопросом в папиной группе. Я все равно выиграю, и буду ходить в горы, и именно, с папой. Так вот в группе есть Артем Беркут, он чуть старше меня, немного - ему шестнадцать лет. В горах делает чудеса. Папа попросил его забраться до перевала без страховки. Парень не заставил себя долго упрашивать, пятнадцать минут, и он уже откуда-то сверху кричал нам, чтобы освободили место для его катапультирования. Юноша появился на перевале, несколько минут налаживал страховочный фал, закреплял его в скобах и… сорвался вниз. Под визг девчонок, кстати, я визжала громче всех, он на наших глазах летел вдоль обрыва, и, буквально в пяти метрах над землей, я увидела, что он надежно закреплен к фалу, да, и летел он медленней обычного. Он просто спускался на канате вниз. Кстати, он потом получил втык от руководителя за картинную демонстрацию. Правда, не при всех. Они отошли в сторону, и папа ему выговаривал. Дождь, ты не сердись. Это ничего не значит. Нет, я ничего к нему не имею. Ещё ты пристань, как мама. Рано тебе влюбляться. Вырасти сначала. Ничего не было. Ничего.
Леночка - путь в небытие.
Дождь. Скучный осенний дождь. Он беспрерывно стучал по стеклу, открывал какую-то загадочную тайну, перестуком по железному подоконнику передавал тайную информацию. Как вражеский агент, засевший в кулуарах власти, вел переписку с богом. Он снова и снова передавал сигналы «SOS» в пустоту. Для кого? Для чего? Стучался в окна, бил в стекло, хлестал косо по новому откосу пластикового «Народного» стеклопакета. Здесь совсем недавно было обычное окошко. Обычное, покрашенное с обеих сторон бело-голубой краской, как всегда домашнее, веселое окно, за которым часто появлялось белое, словно напудренное лицо маленькой девочки. Они всегда дружили. Вечный бродяга дождь и девочка, мечтающая быть бродягой - путешественницей. Во всяком случае, дождь так считал. Но, подумайте сами, а вы бы так не считали, если бы вам постоянно читали такие стихи.
Открывая утром двери,
Я впускаю дождь в окно.
Как себе, ему я верю,
Он мой лучший друг давно.
Обо всём, что душу гложет,
Говорю с ним тет-а-тет ...
Он понять я, знаю, сможет,
Сможет нужный дать совет.
Расскажи мне, друг мятежный,
Что судьбой предрешено?
Ты скажи, что неизбежно,
Что еще не решено...
Ты ведь знаешь, мой печальный,
Ты же ходишь по земле....
От обиды той, опальной,
Никуда не деться мне?
От неё мне не укрыться?
Оплеуха душу жжёт.
В клетке бьюсь я, словно птица,
А молва, меж тем, идёт....
Но что делать? Эту птицу
Снова манит вышина.
Снова тянет за границу
Гор великих тишина.
Скал, ущелий, перевалов....
Блеск. Величье. Крутизна.
В них сияние порталов….
Снегом кровь обожжена.
Это, конечно, образец, но, постоянно, когда дождь заглядывал в спальню к девочке, она открывала окно, обыкновенную деревянную фрамугу, посеревшую и взбухшую от влаги, но зато, такую родную. Он видел, ощущал теплое мечтательное тело, слушал её желания и… стихи. Стихи, идущие из сердца, из маленькой и хрупкой души.
Но вот сейчас, почему-то, окно закрыто пластиком. Ни запаха дерева, ни структуры, через которую дождь со временем научился проходить, ни даже домашнего тепла, которым было полно дерево. Но, нет ни звука, того радостного всхлипа, с которым девочка встречала его. В нем, этом заглушенном вскрике восторга было слышно и радость встречи, и безграничное доверие, и желание рассказать всё, что произошло за те дни, что они не виделись.
Но что это? За мутным стеклопакетом метнулась размытое девчоночье лицо. Неужели, Леночка? Да, конечно, она….
Девочка, как канарейка в закрытой клетке, взлетела на подоконник, осторожно переступая босыми ножками по пластику, словно передвигается по минному полю, ожидая каждую секунду взрыва, прижалась всем худеньким телом к стеклу. Напряжение всех нервов, подергивание напряженных узлов, и громкий выдох, вырвавшийся из горла, когда что-то получилось. Деяние причинило девочке боль, она, наверное, сломала ноготь на указательном пальце, вон, как запрыгала, забыв, что стоит на подоконнике из хрупкого пластика, замотала в воздухе больной ручкой. Но дело было сделано, белая пластиковая фрамуга была открыта. Девочка спрыгнула с подоконника, не замечая того, что ночная рубашка зацепилась за шпингалет и задралась до пояса. Нисколько не стесняясь демонстративно выпяченного на всеобщее обозрение нижнего белья, а именно белых трусиков, Леночка смело выглянула на улицу. Она подставляла дождю своё разгоряченное лицо, отдавала во власть осеннего ливня худенькие руки с покатыми плечами, и улыбалась. Улыбалась сквозь слезы.
«Привет, мой дождик. Здравствуй, мой хороший. Видишь, я в тюрьме, меня замуровали. Демоны…. Смеюсь. Нет, конечно, это мама постаралась. Ей не нравится, что я пошла в поход… с папой. Её не напугало то, куда я пошла, что я могла просто не вернуться, сорваться, упасть, разбиться. Нет, зачем я пошла с папой. Зачем? Ты тоже хочешь знать? Хотя, что я говорю, ты и так все знаешь. Но я скажу. Мне с ним интересно. Так интересно, как ни с кем не было. И потом…, я же не одна с ним была. А если б одна, так что, похитит он меня, что ли. Хм…. Похитит…. Он бы скорей тебя, мама, похитил, если бы захотел. Но он же тебя отпустил. Мама, отпустил, понимаешь, на все четыре стороны. Мама обиделась. Как всегда, когда она обижается, она просто наказывала меня. Лишала сладкого.... Сладкого! Конечно, но это маленькую, сейчас я бы сама отказалась от сахара и булочек, от них полнеешь».
Дождь застучал по откосам звонко и задорно.
«Смеешься. Знаю, это не серьезно. Не надо ограничивать человека в еде, но мама…. Потом я выросла, сделалась, по словам мамы, «здоровенной кобылой». Не знаю, зачем мама обижает лошадь. Да, если б она была такая, как я, просто не смогла бы работать. Это говорит уже отец. Он все время удивляется, где находится у меня душа. По его словам, нигде. Да, ладно, она же у меня маленькая, поместится где-нибудь», — и девочка весело засмеялась, словно начал переливаться родник, где-то в глубине леса. Дождь вторил ей. Вдоволь насмеявшись, девочка продолжала. «Я, знаешь, маме в тот миг так и сказала. Мне нравится с ним, потому что он настоящий. Вы, ты и отец, ему в подметки не годитесь. Зря я это сказала? Да, я знаю. Зря. Мне кажется, она до сих пор любит его, поэтому и бесится. Уйти, ушла, но любит. Может, и хочет вернуться, но, не знает как. Вообще, дождик, это моё эгоистическое мнение. Я понимаю. Я ведь не дура какая-нибудь. Знаешь, откуда я сделала такой вывод? Я ведь всё это сказала маме. Она замерла, как в замедленном кино, сделав два шага по направлению ко мне, занесла руку для обычной оплеухи и… замерла. Я не засекала время по часам, но не сдвинулась мама минуты три – четыре. Я ждала больного удара, щелчка по щеке, по затылку, стояла зажмурившись. Но в следующий миг услышала от мамы неожиданные слова:
— Ох, и большая ты стала, девочка, — и, разревевшись, она вышла из комнаты.
Я впервые видела маму такой, беззащитной, убитой горем, и, кажется, несправедливо наказанной. Потом пришел Отец, сказал, что я наказана, и закрыл комнату с той стороны. Я не знала, что в двери комнаты был вставлен замок. Мы им никогда не пользовались, и вот, оказывается, что было на самом деле. Они решили меня и вправду наказать. Ну, что ж, пожалуйста. Я убегу, покажу вам, что бесполезное дело лишать меня свободы. Свободы слова, свободы передвижения. Напротив моего деревянного окошка росла большая берёза с маленькими ветками, но цепкими сучками. Она даже била и царапала стекло в моем окне. Быстро одевшись по-походному, юркнула на дерево. Все прошло, как и положено, быстро и незаметно. О последствиях я тогда не думала. Например, а как я буду возвращаться домой. Я ведь не такая скалолазка, как мой папа, не смогу прыгнуть с березы в комнату. Но, еще раз скажу, я об этом тогда не думала. Я вообще тогда ни о чем не думала. Дурой большой была. Дождь, посуди сам: меня заперли в комнате, понятно, я обиделась. Понятно, сидеть, как наказанная Барби, я не буду. Слишком своевольная, все равно убегу. Отец, и вправду, считал меня маленькой. Поругал, помахал розгами перед глазами и… ушел, не забыв закрыть дверь. Конечно, поговорили бы они со мной, как с взрослой, выросшей девушкой, может я бы согласилась с мамой, я все равно люблю её. Она у меня одна такая: и добрая, и справедливая, и в меру строгая. Но они повели себя не так, как думала я. Я думала, это было решение отца, его волевое решение. Надеялась, что, придя в комнату, и не обнаружив меня, он не пойдет в правоохранительные органы. Естественно, кому охота признавать воспитательные ошибки. Конечно, я забыла маму, она в любом случае, пусть будет не права десять раз, заявит в полицию. Так, кстати, оно и вышло.
— Что сердишься, дождичек? Прости меня. Я же сначала сделаю, а потом, начинаю думать. В общем, нас искали. Вернее, меня…. Никто же не мог подумать, что я ушла с группой, папиной группой, на “Имантау”. На чудесном чистом озере, на причудливых каменных сопках и на невысокой, но труднопроходимой гранитной горе, в общем, в земном Эдеме, мы были три дня. Учились вязать узлы на страховочном тросе, вбивать в гранитную стену скобы, пропускать сквозь их фалы, тренировались, делали растяжки, распластывались, как пауки, на пологой возвышенности, делали упражнения, чтобы потом, в бою, было легко. И, наконец-то, отвесная круча Имантау. Плоская. Скорее почти, потому что совершенно плоской она не была. Трещины, выемки, расслоенные камни – всё это было. Это и помогало, и мешало. Папа так и говорил, не надейтесь на природные подделки – не всегда они бывают надежными. Но совсем игнорировать их не стоит. Был у нас в группе парнишка один. Почему был? Не знаю. Он-то есть, это я под вопросом. Ты представляешь, под вопросом в папиной группе. Я все равно выиграю, и буду ходить в горы, и именно, с папой. Так вот в группе есть Артем Беркут, он чуть старше меня, немного - ему шестнадцать лет. В горах делает чудеса. Папа попросил его забраться до перевала без страховки. Парень не заставил себя долго упрашивать, пятнадцать минут, и он уже откуда-то сверху кричал нам, чтобы освободили место для его катапультирования. Юноша появился на перевале, несколько минут налаживал страховочный фал, закреплял его в скобах и… сорвался вниз. Под визг девчонок, кстати, я визжала громче всех, он на наших глазах летел вдоль обрыва, и, буквально в пяти метрах над землей, я увидела, что он надежно закреплен к фалу, да, и летел он медленней обычного. Он просто спускался на канате вниз. Кстати, он потом получил втык от руководителя за картинную демонстрацию. Правда, не при всех. Они отошли в сторону, и папа ему выговаривал. Дождь, ты не сердись. Это ничего не значит. Нет, я ничего к нему не имею. Ещё ты пристань, как мама. Рано тебе влюбляться. Вырасти сначала. Ничего не было. Ничего.
А, потом мы отдыхали. Бегали, играли в догонялки, в волейбол, купались до одури, до гусиной кожи на теле. Дни стояли чудесные, осень еще не вступила в права. Последние деньки. Короче, мы отдыхали, веселились, и я не думала, что в городе вся полиция стоит под ружьем. Город уже перевернут наизнанку, уже Ишим протрален баграми, обыскан левый болотистый берег, в лесопосадки запущены ищейки. В общем, пока мы покоряли вершину Имантау, меня искали рядом с домом. Причем, надо отдать маме должное, она сказала, что мы поругались, и она была виновата в этом.
В общем, когда мы вернулись, мои родственники уже потеряли всякую надежду, но упорно продолжали искать. Я, конечно, прошла домой через дверь, сокрушаясь о том, что не умею, как Артем Беркут, прыгать на высоте, да еще так, чтобы не сорваться с отвесной стены в приготовленную, именно для тебя, бездонную пропасть. Я не умела этого. А судьба преподнесла мне такой сюрприз. Нужно было быстро взрослеть, не быть ничего не понимающей дурочкой.
— Знаешь, отец хотел из меня недалекую сделать. Ему было так выгодно. Обвинить папу в похищении, для меня ничего не было бы, я ведь вернулась домой. Ну, пожурили, ну, воспитали чуть-чуть. В больнице была немного… и всё. А папу посадили бы. Нельзя было этого допустить. Верь, не встань я тогда, во все горло, за папу, так бы оно и было.
— Дождик, тебе, наверное, интересно, почему я так называю папу и того человека, отца, который исполняет роль маминого мужа. Это довольно странная история. Сейчас я расскажу, так, как я знаю её. Как мне рассказывала бабушка. В общем, я, конечно, всего не знаю.
Это было давно. Еще до моего рождения. Папа дружил с мамой, и, наверное, любил её очень. Называл её своим эдельвейсом. Знаешь, эдельвейс – это горный цветок, он растет на непреступных кручах, его очень трудно найти и достать. Папа мог. Он вообще бредил горами. Ходил с детских лет на неприступные вершины, куда Имантау до великих пиков. Конгур Таг и пик Корженевский – это семитысячники. Представляешь? Знаю, представляешь. Тебе, и тучкам, что тебя несут никогда не подняться до таких высот. Ой, что я такое говорю? Ты не обижайся только. Ладно. Папа привозил из экспедиции засушенный цветок. «Эдельвейс – для моего эдельвейса», - говорил он. Годы шли, и крепла любовь у мамы с папой. Но, как во всех добрых и волшебных сказках, сгущалась над моими родными темные тучи, ложились сумерки, вещая птица Гамаюн уже прокричала беду, пророчила боль и отчаяние. Далеко от родного крыльца подняла голову темная сила, одичалые кони уже несли на своих спинах бродяг кочевников, уже великий князь Леонид, сделал клич молодым воинам – дяде Володе, дяде Сереже и папе.
— Спасайте соседнее государство от темной силы. Если не вы, то кто? А если не придете на помощь, темная сила разрастется до колоссальных размеров, и поглотит нашу землю….
Собрались наши богатыри, Володимир Муромец, Сергей Попович и Михаил Никитич, поиграли палицами, выковали себе мечи и щиты, и встали на защиту южных земель. Вот только дальше всё пошло не по сказке, не по сценарию. Как рассказывала бабушка, а я всегда верила, что папа был богатырем.
Только сказка оказалось горькой. Богатыря Сергея Поповича скосила вражеская стрела на чужой земле. Он не дожил три дня до победы. Дядю Володю тоже не пощадила та же стрела. Он был на задании, когда предательская пуля вывела его из строя. Он и сейчас, когда холодно кутается в тулуп и поминает лихом тот напалм, который сгубил его доброе имя. Он ругает князя Леонида, и говорит, что привез из жарких стран лихорадку. Парадокс. Но грустнее всего было с папой. Он пришел с поля боя самый счастливый. Любава-Ирочка дождалась его, и даже согласилась выйти замуж. Через небольшое время сыграли свадьбу, и стали герои жить, и добра наживать. И все вроде хорошо, но наш богатырь заболел. Наверное, не защитился шлемом в свое время от снежных белых мух, которыми кишело государство Афганистан. Они ведь не только, как у дяди Володи вызывали озноб. У богатыря Михаила, а именно, папы были более жесткие видения. Он после скольких лет всё воевал, все стрелял, взрывал и уничтожал врагов. Я, конечно, не видела, но чувствовала, что-то не так у мамы с папой.
А сейчас главное. Я родилась, когда папа был в Афганистане. Три года уже прослужил. Пусть я была маленькой, но не дурочкой же. Я спрашивала маму, пытала бабушку. Та говорила, что я еще маленькая, не пойму. Но почему, - кричала я. Я же знала уже, не только, откуда берутся дети, но и через какой срок, что они считают меня глупой. В конце концов, я допекла маму. Она мне рассказала, что пока папа служил, мама влюбилась. Как девочка – школьница полюбила принца из сказки. Да, когда он появился на горизонте, я подумала: «Если бы ты была старше, взрослой, неужели ты прошла мимо высокого плечистого блондина. Нет, конечно». Сергей Локтев появился неожиданно на горизонте моей мамы еще в то время. Я все-таки была еще маленькая. Спрашивала, а дядя Сережа, это Сергей Попович. Мама, тогда уже какое-то время жила с ним, тяжело вздыхала и говорила потушенным голосом: «Нет, родная, это не он». Потом, вдруг опомнившись: «А ты почему родного отца, дядей зовешь? Ты пойми, он тебе отец».
— А папа? — упрямо и настойчиво спрашивала я.
— А о папочке забудь. Он тебе - никто.
Ага, никто. Прямо, я поверила. Но я тогда была послушная девочка. Все делала, как говорили старшие. И считала, что может не я права, а мама. Тем более что у нас с Сергеем было много общего. И этот тяжелый взгляд, будто требующий что-то. А посадка головы, это тоже не купишь в магазине. Но о «папочке» забыть не получалось. В девять лет мы были на экскурсии во «Дворце пионеров», а там…. Нас, так, между прочим, привели в зал тренажеров скалолазов. Я была очарована. Нет, надо не так сказать, я заболела, я заразилась новой игрушкой. И что интересное, я увидела человека, который пристально смотрел на меня. Я тогда же не знала, что это папа. Дальше, больше. Я стала сама бегать во дворец. Приду, прошмыгну мимо охранников, сяду и смотрю, смотрю. Мне понравилось, как ребят учили вязать узлы, я же немного уже умела. На этом и провалилась, решила подойти ближе, меня и увидел инструктор. Спросил:
— Ты чья?
— Ничья. Я сама по себе.
— А что тут делаешь? — он, наверное, хотел понять, почему я, такая маленькая, сижу одна тут.
— Сижу. А что нельзя? Я, между прочим, на законном основании, — несла я всякую чепуху, только бы оставили меня в покое. Наверное, эта смелость, совершенно не свойственная девятилетней девочке, и зацепила инструктора, он перестал хмуриться, а велел сесть ближе. Так я стала ходить в кружок-студию скалолазания официально. Еще через некоторое время стала лучшей ученицей Владимира Георгиевича. Мама была не против того, чтоб я занималась в реальном кружке, это ведь так дисциплинировало. Но, как это было недолго. Недавно, кстати, совсем недавно, порог студии пересек человек. Тот человек, о котором я все это время тайно вздыхала, на которого я молилась с первого моего посещения клуба. Вот ведь парадокс, едва взглянув на него, я поняла, я его знаю. Знаю с рождения, с первых шагов, с маминых колыбельных песен, с бабушкиных рассказов. Вообще, он жил с мамой недолго. Года два. Да и мне был год или три года, но какие это были времена. Они ярко запечатлелись в памяти. Вот и говорите после этого, что человек помнит яркие моменты своего прошлого после пяти-шести лет. Обман. Я ничего не помню из размеренных тех лет, лет житья с Отцом. А с папой, кажется, помню каждый день. Дни были насыщены приключениями, годы пролетели, как минуты. Это мои детские воспоминания. Именно тогда в мой мир шагнул папа. Я не могла его называть иначе. Да, он и был мне папой. Ненавязчиво учил меня сдерживать эмоции, говорил, в горах это лишнее. Конечно, ты никуда их не денешь. Ты, словно пьяный стоишь на покоренной вершине, рад от своей силы и выносливости. В восхищении смотришь вниз, на бегущие облака, тучи, на бушующую внизу грозу. Или стоишь на краю мира, когда хочется плакать о недошедших, о горьких потерях, старайся сдерживать эмоции, они мешают в восхождении. Папа учил еще многому, что знал сам. Конечно, у него была группа, и он учил всех, но для меня казалось, он обучает только меня. В принципе, так оно и было. Ну, вот, дождь, а как бы ты еще называл его. Я звала - папа.
Вот такая странная и запутанная история, Я сама не знаю, что здесь, правда, а что моя выдумка. Но по отношению ко мне моих родителей видно. Миша – богатырь, выделяет меня среди других детей, оберегает меня особо. В общем, относится ко мне, как к дочери. И капризной, и заносчивой, и своевольной, - он всё терпит, и я отношусь к нему соответственно. Стараюсь быть и кроткой, и послушной, и понимающей. А Сергей, не богатырь, тот другой, видишь, я хорошо помню мамины слова, старается не выделить меня среди подруг, тщетно старается скрыть свою любовь, лишний раз не купит конфету. Вообще, экономия на сладком, — это в крови у родителей. Отсюда и постоянное напоминание, что сахар полнит, от карамелек выпадают зубы, и, что за любую провинность лишают сладкого. Зачем его употреблять, если сахар – это сладкий яд…. Мама? Мамочка отличалась от пап особой любовью. Мама любила меня, как драгоценную вазу, хрупкую, хрустальную. Казалось, что мама перенесла любовь к папе на мою персону. Она никогда не говорила о любви с отцом, тем более о своих отношениях с Мишей. Об афганце она говорила всегда со злостью. Со злобой к себе. Как я поняла, а в этом можно было не сомневаться, к тринадцати годам у меня развилась такая интуиция, что я сама удивлялась.
Но, это я отвлеклась. Сейчас тучка убежит, унесет тебя, и мне опять не с кем будет поговорить. Зачем я тебе рассказываю, то, что ты давно и без меня знаешь. В общем, я пришла домой после похода на Имантау, и застала дома кавардак. Что само по себе было удивительно. Мама всегда отличалась щепетильным отношением к порядку. Через несколько минут я узнала все. И то, что я дура неблагодарная, и то, что я дубина стоеросовая, они, отец и мама, болеют за мой хороший облик, за то, чтобы в народе, то есть, среди людей не подумали плохо. А мне всё равно.... Так я благодарю их. Ненавистная кикимора. Идиотка бессердечная. Потом, чуть успокоившись, уже ровным голосом сказала.
— Ой, Леночка. Что ты добилась? Сейчас Мишку будут судить. Что, надеешься, за это по головке погладят. Это похищение, — у мамы вырвались, накопленные за все это время, слезы. Она снова разрыдалась, не стесняясь меня, показывая, что она все-таки любит Мишу. Папу. Я тогда поклялась, что все сделаю, чтобы быть всегда с ним.
— Мама, я никогда его не брошу.
— Дурочка ты, Ленка. Знаешь, как больно на это смотреть, когда загибается любимый, а ты ничем не можешь помочь. Когда ты оббиваешь пороги клиник, а тебе говорят, помочь могут, только любовь и самопожертвование. Леночка, я устала. Девочка моя, у меня уже ты росла. Я думала, ты поймешь меня, когда вырастешь. Я выбрала тебя.
— А папа? Его значит на свалку истории. Хватит, поигралась, и выкинуть, — я выкрикнула эти слова, обвиняя маму в бессердечии. Хотя уже понимала, что не права. Особенно по отношению к матери. Ведь она делала все для меня. И ни разу я не почувствовала обделенность в любви.
— Я понимаю, Леночка. Ты болеешь за него, но я не виновата. Подрастешь, поймешь. Я люблю его. Я всегда любила его одного, даже когда соблазнилась твоим отцом. И потом, когда уходила, я тоже любила его. Любила, но твое спокойствие было мне дороже.
— Мама, зачем ты это сделала, — я уже не сдерживала слезы. Они текли по щекам, по губам, скапливались на подбородке. А, я говорила, говорила…. — Мамочка, ты увидишь, у тебя дочка не дурочка. Я всеми правдами, и не правдами, буду защищать его.
— Глупая, ты не понимаешь. Никто не будет спрашивать твоего мнения. Ты мала еще.
— Я знаю. Но если я скажу, что хочу жить у него. Ведь мне никто этого не запретит. А где жить ребенку, суд спрашивает у самого ребенка с десяти лет. Маленькая я, не маленькая, но мне уже тринадцать, — я уже не говорила, кричала сквозь слезы, у меня случилась истерика. Мама подхватила меня, обняла за плечи, и медленно опустилась на ковер. Какое-то время мы слышали только плач. И мамин, и мой.
Когда я на следующий день пришла домой после занятий, то встретила такую картину. Старого привычного окна не было, стоял пластиковый стеклопакет с железными скользкими откосами. Понятно, это было сделано, чтобы я больше не прыгала на дерево. Кстати, моя ветка, моя любимая ветка, которая нахально царапала стекло, пытаясь заскочить ко мне в гости, была бесцеремонно спилена. Как мне было обидно. Ну ладно, вы закрываете меня в комнате, перекрыли выход с помощью железных подоконников, но зачем входить в моё личное пространство, зачем пилить моих друзей. Ты что, не знал, я иногда беседовала с веткой березы, как с тобой. Это почти так же, как запретить сегодняшний дождь, — девочка помотала в воздухе ладонью, и показала дождю, слегка посиневший указательный палец правой руки. — Вот видишь, а если бы я сломала палец, кто бы плакал? Никто. Сказали бы…, сама виновата. Они все считают меня маленькой. Ну, да, - я дурная, буду рисковать и полезу по железному откосу. Все-таки третий этаж.
— Ты слышишь. По-моему, дверь входная скрипнула. Странно. Мама с отцом дома, никуда не ходили. За хлебом? Что ты, чтобы отец пошел за булочками, он считает, что для этого дочь есть. И денег даст только на пару булочек хлеба, чтобы, не дай бог, купит что-нибудь лишнего. Ладно – сладкое, я давно уже не собираюсь полнеть, но я же девочка, у меня могут быть какие-то проблемы. Например – эти веснушки на носу. Ну, как мне избавится от них. Эх, наверное, придется мне жить с ними. Хотя, если внимательно посмотреть, они меня не портят. Особый шарм создают, в классе я, пожалуй, одна с веснушками на носу.
Но, что за движения у мамы в комнате. У нас такая квартира…. Всегда говорят, что слышимости нет никакой. Может быть. Я никогда не пыталась услышать, о чем беседуют по вечерам соседи, мне было совершенно все равно. Но, мама…. Отец был дома, сидел на кухне, и пытался что-то сделать из перегоревшего утюга. Когда отец что-нибудь делает, лучше не лезть ему под руку. Мама всегда уходит в свою комнату. Я? Я, вообще, ухожу без напоминания к себе. У себя в комнате я открывала окно, и… шепталась с березкой. Или с дождем, когда он заходил в гости. Я прошу не считать меня не общительной, дикой. Были у меня подруги, да, и мальчишки вились, по словам бабушки, как осы на мёд. Просто у меня была мама, которой не нравились мои школьные друзья. Не знаю причину, но покопавшись в своем прошлом я, кажется, нашла то, о чем обычно молчат медики. Ладно, оставим это все на косноязычье наших медиков. Я не хочу рассказывать о себе плохо, но, судя по пророчеству медиков, я должна умереть в два года. Это, что я пережила свой возраст «Христа», поспособствовал ПАПА. Потом, никто не заикался об этом. А зря. Я ведь помню. Трудно сказать, что я это помню, знаю. Нет, кто-то говорил, а я подхватила…. Я подкралась к двери. Попробовала открыть. Открыта. Может, я правда на маму зря грешу. Дверь в квартиру была открыта, отец не собирался меня арестовывать, но мама была интересна мне. Чем? Ну, вам, конечно, интересно, чем занимаются ваши дети в минуты вашего отсутствия, так и мне…. А. может быть, это просто слепая ревность. Может быть. Но я же не маленькая девочка ревновать мамочку к посторонним. Я даже её не ревную к дяде Сереже. Извините, но не могу я его назвать его папой. Не потому, что не принимаю, я отношусь к нему нормально, воспринимаю даже его истерики, как должное. Но, извините, назвать папой…. Как я могу подвинуть реального папу. Это место занято. Я как-то ответила маме так, но нарвалась на поток оскорблений. Всё вылилось в скандал. Наверное, с тех пор и повелось. Отец, есть отец. Он приносит игрушки, еду и… прочее. А есть еще папа…. Он дарит жизнь….
Но я опять отвлеклась. Я, крадучись подошла к маминой комнате и заглянула в дверь. Я не хочу рассказывать сейчас расположение комнат у нас в элитной квартире. Хотя, потом, на суде, следователь, нажимал на это. Но зачем я буду размениваться на детали. Мама беседовала с начальником. Со своим начальником, но…. Как она говорила. Она была возмущена и озабочена. Не соглашалась с ним. Спорила. Твердила, что, если что-нибудь вскроется, она будет тянуть одеяло на свою сторону. Никогда не пойдет на подлог.
— Но придется, — говорил шеф. — У меня нет другого выхода. Либо ты подписываешь документы, и потихоньку выходишь из дела, либо…. Ты же знаешь, что Володя не оставляет никого в живых.
Послышалось движение от кухни, я бросила свой наблюдательный пункт, и тихо исчезла в своей комнате. Вслед мне послышался гвалт голосов. Среди какофонии разных звуков я явственно услышала голос маминого начальника.
— Сейчас мы примем укольчик. Морфий. Ты же знаешь, что он развязывает язык, и не только. Ты всё подпишешь. Потом, на суде подтвердишь. Куда ты денешься, когда дозу надо будет. Так что думай хорошо. Смотри, и Сережа за тебя просит, — я услышала сдавленное ворчание отца. Подумала, если они мучают отца, то им ничего не стоит добраться до меня. А я? Что я могу? Просто покрутить попой перед отцом. Возьми меня на болевой прием, я и поплыла. А значит, и мама подпишет все, что шефу надо. Нет, я не выйду из комнаты в любом случае. Никогда…. Я прислушалась к разговору в соседней комнате. Слышимость у нас в квартире, да, что в квартире, в доме, была отличной. Чихнешь в комнате, соседи говорят: «Будь здорова!». Я ничего не могла сделать против троих не слабых мужчин, оставалось только надеяться на соседа, дядю Петю. Он, как всегда, на боевом посту. Я даже улыбнулась, представив соседа у стены со стаканом – рупором в руке. Грех смеяться, когда в соседней комнате происходит нечто страшное. Я сквозь туман в ушах услышала:
— Ты что возишься, — я услышала грохот с чавканьем, словно падение табуретки, и чего-то тяжелого. Шеф выразился не цензурными словами, подошел к лежащей на полу маме. Я закрыла быстро дверь, и заметалась по комнате. Одного взгляда на мамино тело мне хватило, чтобы понять произошло что-то непоправимое. — Ты что ей вколол. Чудик.
— Героин. А что, ты сам говорил: «Нужно чтобы она быстро привыкла…». Ну, я и вколол, что в пузырьке было.
— Идиот! Там чистый героин был. Его разбавлять надо было, — он склонился над мамой, оттянул ей веко, потом поднялся, и махнул рукой. — Что, теперь сам будешь её подпись подделывать. Все, я ухожу. Давай, кончай, свое грязное дело. Подчисти за собой. Не забудь, покончить с мужем. Что тебя учить. Передоз сделал жене, вколол лишний кубик героина. Ох, Володя, ты Володя. Говорил я тебе, очки носи….
— Хм. Не издевайся. Сам сказал, чтобы быстрее привыкла.
— Я сказал, морфия вколи. Ты различить умеешь морфий от героина. Лекарство от яда. Всё хватит, сейчас может милиция нагрянуть. Здесь слышимость, знаешь, какая. — Он накинул плащ на плечи, и уже у дверей обернулся. Сказал. — Ты дом на всякий случай осмотри. У неё дочь есть, ещё та домоседка, может, у себя в комнате, как мышка сидит. Свидетели нам не нужны. Смотри, может, на морфий подсадишь, я благодарен буду. Она у неё красавица, жаль будет уничтожать, а вот привязать к себе не мешало. Действуй, Володя.
Я только сейчас поняла, о ком он ведет речь. Это я, что ли ему мешаю? Это он меня хочет посадить на морфий. Дудки. Так я и далась. Но тут я вспомнила последний взгляд мамы. Мамочка…. Как же так. Ты не защитила меня, ушла, не подумав обо мне. Я еще быстрее заметалась по комнате. Телевизор большой на стене, разобранная постель, скомканная простынь и одеяло. Прочное, но короткое. На стуле в беспорядке колготки, черные, эластичные, майка, тоже чересчур короткая, лиф с подкладками, чтобы казаться взрослей. Нет, все не то. Не до них сейчас, пока их натянешь. Мужчина уже ходит по маминой комнате, направляется ко мне. Сейчас войдет. Ну, как, скажите мне его остановить. Глаза остановились на телевизоре. Электрический шнур, не слишком длинный, но, если постараться, может, дотянем до дверей. Конечно. Я с силой выдернула провод из телевизора. Посыпались искры. Вот дура, а из розетки не надо выключать. Хорошо еще сама не попала под раздачу, а то бы дядька нашел бы обугленный труп. Я не хочу. Брр, зачем такое говоришь. Я быстро, насколько поспели мои ноги, промчалась по комнатушке, примотала один провод к ручке двери, они у нас сквозные, а второй затолкала под дверь, и, набрав стакан воды, широким жестом плеснула на пол. Может что-нибудь получится. Конечно, не труп, меня при этих мыслях жутко передернуло, но остановить-то, его остановит. Ну, и что? А ничего, сейчас надо одеться, а после…. Не знаю, но попробуем что-нибудь сделать. Я быстро скинула ночнушку, влезла в длинный свитер крупной вязки, вздрогнула от коготков шерсти, которые прошлись по всему телу. Кусачая шерсть, но это лучше, чем в такую погоду бродить по улице в ночнушке. Я живо представила себя в неглиже на улицах города. Нет, не надо даже представлять. Я однажды бродила так, просто обиделась на маму. Потом, когда пришла в себя, покраснела, как сеньор помидор, и тишком пробралась домой. Мне было так стыдно. Почему я такая дура. Сначала сделаю, а потом раскаиваюсь. Ну, в кого я такая. Нет, нет и еще раз нет. Надо еще проверить, все ли я взяла. Хорошо, я вчера бросила джинсовку на стул возле кровати. Облачившись в куртку, и засунув в карман черные колготы, я подбежала и уже привычным жестом взлетела на подоконник. Я услышала, как пластик возмущенно застонал. “Не обижайся. Что я сделаю?” — прошептала я виновато белому пластику. — Это отец построил. Наверное, для того, чтобы я не сбежала». А сама подумала, а может, и хорошо, что вот так. Никто и не придумает, что я пройду по холодному мокрому металлическому откосу. Да, а на самом деле, как? Я ведь не эквилибрист, не воздушная гимнастка, чудеса прыжков показывать на высоте третьего этажа. Ну, а куда деваться? Только ступив ногой на железо, я подумала, что зря вышла босиком на улицу. Холод пронзил меня до самых костей, хотела вернуться, хоть бы за тапочками, но в этот миг произошел резкий хлопок. Словно за окном сверкнула молния, и раздался треск электрического разряда, комнату заполнил свежий запах озона. Убийца добрался до моих дверей. Вход в комнату распахнулся, и, ворвавшись внутрь, Володя поскользнулся на разлитой воде. Если к этому еще добавить удар током в сопровождении с уличным грохотом, то можно представить, какой шок он получил. Но удара током не последовало. Наверное, после первого всплеска выбило пробки.
Что случилось с мужчиной, я не стала проверять. Перетерпев жгучую боль в правой ноге, наверное, нечаянно зацепила острый конец железа, и располосовала кожу, я отчаянно оттолкнулась от скользкого откоса, и со страшным воплем приняла грудью шершавый ствол березки. Такой родной и теплой. Была глубокая осень. Дожди зарядили постоянные. В другой миг я бы слетела с березки, как опавший желтый лист, кстати, я была похожа на листик, который покинул лоно своей матери. Березы. Я, наверное, потеряла сознание, иначе, как объяснить, это падение с высоты. Неудержимое, и не слишком понятное. Я потеряла сознание на долю секунды, вот именно в тот момент, когда ударилась грудью о ствол. Мене не было больно, это пришло потом. И боль в груди, и ссадины на коленках, дикая вопиющая резь на лодыжке, да и невольное покалывание в левой руке, — все это придет потом. А пока я, крепко держась за ствол дерева, скрылась из глаз наблюдателя, не думала ни о чем. Только о том, что я удачно обхватила ствол березы, и скатилась по нему до самого низа, до первой надежной ветки.
Но, что за движения у мамы в комнате. У нас такая квартира…. Всегда говорят, что слышимости нет никакой. Может быть. Я никогда не пыталась услышать, о чем беседуют по вечерам соседи, мне было совершенно все равно. Но, мама…. Отец был дома, сидел на кухне, и пытался что-то сделать из перегоревшего утюга. Когда отец что-нибудь делает, лучше не лезть ему под руку. Мама всегда уходит в свою комнату. Я? Я, вообще, ухожу без напоминания к себе. У себя в комнате я открывала окно, и… шепталась с березкой. Или с дождем, когда он заходил в гости. Я прошу не считать меня не общительной, дикой. Были у меня подруги, да, и мальчишки вились, по словам бабушки, как осы на мёд. Просто у меня была мама, которой не нравились мои школьные друзья. Не знаю причину, но покопавшись в своем прошлом я, кажется, нашла то, о чем обычно молчат медики. Ладно, оставим это все на косноязычье наших медиков. Я не хочу рассказывать о себе плохо, но, судя по пророчеству медиков, я должна умереть в два года. Это, что я пережила свой возраст «Христа», поспособствовал ПАПА. Потом, никто не заикался об этом. А зря. Я ведь помню. Трудно сказать, что я это помню, знаю. Нет, кто-то говорил, а я подхватила…. Я подкралась к двери. Попробовала открыть. Открыта. Может, я правда на маму зря грешу. Дверь в квартиру была открыта, отец не собирался меня арестовывать, но мама была интересна мне. Чем? Ну, вам, конечно, интересно, чем занимаются ваши дети в минуты вашего отсутствия, так и мне…. А. может быть, это просто слепая ревность. Может быть. Но я же не маленькая девочка ревновать мамочку к посторонним. Я даже её не ревную к дяде Сереже. Извините, но не могу я его назвать его папой. Не потому, что не принимаю, я отношусь к нему нормально, воспринимаю даже его истерики, как должное. Но, извините, назвать папой…. Как я могу подвинуть реального папу. Это место занято. Я как-то ответила маме так, но нарвалась на поток оскорблений. Всё вылилось в скандал. Наверное, с тех пор и повелось. Отец, есть отец. Он приносит игрушки, еду и… прочее. А есть еще папа…. Он дарит жизнь….
Но я опять отвлеклась. Я, крадучись подошла к маминой комнате и заглянула в дверь. Я не хочу рассказывать сейчас расположение комнат у нас в элитной квартире. Хотя, потом, на суде, следователь, нажимал на это. Но зачем я буду размениваться на детали. Мама беседовала с начальником. Со своим начальником, но…. Как она говорила. Она была возмущена и озабочена. Не соглашалась с ним. Спорила. Твердила, что, если что-нибудь вскроется, она будет тянуть одеяло на свою сторону. Никогда не пойдет на подлог.
— Но придется, — говорил шеф. — У меня нет другого выхода. Либо ты подписываешь документы, и потихоньку выходишь из дела, либо…. Ты же знаешь, что Володя не оставляет никого в живых.
Послышалось движение от кухни, я бросила свой наблюдательный пункт, и тихо исчезла в своей комнате. Вслед мне послышался гвалт голосов. Среди какофонии разных звуков я явственно услышала голос маминого начальника.
— Сейчас мы примем укольчик. Морфий. Ты же знаешь, что он развязывает язык, и не только. Ты всё подпишешь. Потом, на суде подтвердишь. Куда ты денешься, когда дозу надо будет. Так что думай хорошо. Смотри, и Сережа за тебя просит, — я услышала сдавленное ворчание отца. Подумала, если они мучают отца, то им ничего не стоит добраться до меня. А я? Что я могу? Просто покрутить попой перед отцом. Возьми меня на болевой прием, я и поплыла. А значит, и мама подпишет все, что шефу надо. Нет, я не выйду из комнаты в любом случае. Никогда…. Я прислушалась к разговору в соседней комнате. Слышимость у нас в квартире, да, что в квартире, в доме, была отличной. Чихнешь в комнате, соседи говорят: «Будь здорова!». Я ничего не могла сделать против троих не слабых мужчин, оставалось только надеяться на соседа, дядю Петю. Он, как всегда, на боевом посту. Я даже улыбнулась, представив соседа у стены со стаканом – рупором в руке. Грех смеяться, когда в соседней комнате происходит нечто страшное. Я сквозь туман в ушах услышала:
— Ты что возишься, — я услышала грохот с чавканьем, словно падение табуретки, и чего-то тяжелого. Шеф выразился не цензурными словами, подошел к лежащей на полу маме. Я закрыла быстро дверь, и заметалась по комнате. Одного взгляда на мамино тело мне хватило, чтобы понять произошло что-то непоправимое. — Ты что ей вколол. Чудик.
— Героин. А что, ты сам говорил: «Нужно чтобы она быстро привыкла…». Ну, я и вколол, что в пузырьке было.
— Идиот! Там чистый героин был. Его разбавлять надо было, — он склонился над мамой, оттянул ей веко, потом поднялся, и махнул рукой. — Что, теперь сам будешь её подпись подделывать. Все, я ухожу. Давай, кончай, свое грязное дело. Подчисти за собой. Не забудь, покончить с мужем. Что тебя учить. Передоз сделал жене, вколол лишний кубик героина. Ох, Володя, ты Володя. Говорил я тебе, очки носи….
— Хм. Не издевайся. Сам сказал, чтобы быстрее привыкла.
— Я сказал, морфия вколи. Ты различить умеешь морфий от героина. Лекарство от яда. Всё хватит, сейчас может милиция нагрянуть. Здесь слышимость, знаешь, какая. — Он накинул плащ на плечи, и уже у дверей обернулся. Сказал. — Ты дом на всякий случай осмотри. У неё дочь есть, ещё та домоседка, может, у себя в комнате, как мышка сидит. Свидетели нам не нужны. Смотри, может, на морфий подсадишь, я благодарен буду. Она у неё красавица, жаль будет уничтожать, а вот привязать к себе не мешало. Действуй, Володя.
Я только сейчас поняла, о ком он ведет речь. Это я, что ли ему мешаю? Это он меня хочет посадить на морфий. Дудки. Так я и далась. Но тут я вспомнила последний взгляд мамы. Мамочка…. Как же так. Ты не защитила меня, ушла, не подумав обо мне. Я еще быстрее заметалась по комнате. Телевизор большой на стене, разобранная постель, скомканная простынь и одеяло. Прочное, но короткое. На стуле в беспорядке колготки, черные, эластичные, майка, тоже чересчур короткая, лиф с подкладками, чтобы казаться взрослей. Нет, все не то. Не до них сейчас, пока их натянешь. Мужчина уже ходит по маминой комнате, направляется ко мне. Сейчас войдет. Ну, как, скажите мне его остановить. Глаза остановились на телевизоре. Электрический шнур, не слишком длинный, но, если постараться, может, дотянем до дверей. Конечно. Я с силой выдернула провод из телевизора. Посыпались искры. Вот дура, а из розетки не надо выключать. Хорошо еще сама не попала под раздачу, а то бы дядька нашел бы обугленный труп. Я не хочу. Брр, зачем такое говоришь. Я быстро, насколько поспели мои ноги, промчалась по комнатушке, примотала один провод к ручке двери, они у нас сквозные, а второй затолкала под дверь, и, набрав стакан воды, широким жестом плеснула на пол. Может что-нибудь получится. Конечно, не труп, меня при этих мыслях жутко передернуло, но остановить-то, его остановит. Ну, и что? А ничего, сейчас надо одеться, а после…. Не знаю, но попробуем что-нибудь сделать. Я быстро скинула ночнушку, влезла в длинный свитер крупной вязки, вздрогнула от коготков шерсти, которые прошлись по всему телу. Кусачая шерсть, но это лучше, чем в такую погоду бродить по улице в ночнушке. Я живо представила себя в неглиже на улицах города. Нет, не надо даже представлять. Я однажды бродила так, просто обиделась на маму. Потом, когда пришла в себя, покраснела, как сеньор помидор, и тишком пробралась домой. Мне было так стыдно. Почему я такая дура. Сначала сделаю, а потом раскаиваюсь. Ну, в кого я такая. Нет, нет и еще раз нет. Надо еще проверить, все ли я взяла. Хорошо, я вчера бросила джинсовку на стул возле кровати. Облачившись в куртку, и засунув в карман черные колготы, я подбежала и уже привычным жестом взлетела на подоконник. Я услышала, как пластик возмущенно застонал. “Не обижайся. Что я сделаю?” — прошептала я виновато белому пластику. — Это отец построил. Наверное, для того, чтобы я не сбежала». А сама подумала, а может, и хорошо, что вот так. Никто и не придумает, что я пройду по холодному мокрому металлическому откосу. Да, а на самом деле, как? Я ведь не эквилибрист, не воздушная гимнастка, чудеса прыжков показывать на высоте третьего этажа. Ну, а куда деваться? Только ступив ногой на железо, я подумала, что зря вышла босиком на улицу. Холод пронзил меня до самых костей, хотела вернуться, хоть бы за тапочками, но в этот миг произошел резкий хлопок. Словно за окном сверкнула молния, и раздался треск электрического разряда, комнату заполнил свежий запах озона. Убийца добрался до моих дверей. Вход в комнату распахнулся, и, ворвавшись внутрь, Володя поскользнулся на разлитой воде. Если к этому еще добавить удар током в сопровождении с уличным грохотом, то можно представить, какой шок он получил. Но удара током не последовало. Наверное, после первого всплеска выбило пробки.
Что случилось с мужчиной, я не стала проверять. Перетерпев жгучую боль в правой ноге, наверное, нечаянно зацепила острый конец железа, и располосовала кожу, я отчаянно оттолкнулась от скользкого откоса, и со страшным воплем приняла грудью шершавый ствол березки. Такой родной и теплой. Была глубокая осень. Дожди зарядили постоянные. В другой миг я бы слетела с березки, как опавший желтый лист, кстати, я была похожа на листик, который покинул лоно своей матери. Березы. Я, наверное, потеряла сознание, иначе, как объяснить, это падение с высоты. Неудержимое, и не слишком понятное. Я потеряла сознание на долю секунды, вот именно в тот момент, когда ударилась грудью о ствол. Мене не было больно, это пришло потом. И боль в груди, и ссадины на коленках, дикая вопиющая резь на лодыжке, да и невольное покалывание в левой руке, — все это придет потом. А пока я, крепко держась за ствол дерева, скрылась из глаз наблюдателя, не думала ни о чем. Только о том, что я удачно обхватила ствол березы, и скатилась по нему до самого низа, до первой надежной ветки.
Это было моё торжество. Потом, я аккуратно спустилась на землю. Любя, погладила березку, и прошептала ей на прощанье: «Не скучай, и прости меня за все», но, подумав, напоследок о своём прыжке, зареклась больше никогда этого не делать, сильно хромая, припадая на правую ногу, пошла к папе. А куда ещё? Лучший вариант был для меня пойти к единственно родному человеку. Он не выкинет меня на улицу, во всяком случае, выслушает, постарается понять. Ну, а так как, я сама себя сейчас не понимала, то…. Не понимала, что произошло, почему мамы больше нет. Почему у меня нет дома. И что будет со мной дальше.
продолжение следует...
#МихаилСборщик
Спасибо, Миша . Я в восторге.