Вернувшись на Урал, работала химиком, а в свободное время писала стихи. В Союз писателей, её принимал сам Павел Бажов. И при этом она еще была мамой скульптора Эрнста Неизвестного. «Сыну» Мальчик мой! Ты скоро станешь взрослым. Как бы детство я не берегла, День придёт – и ты легко и просто Сбросишь тяжесть моего крыла. Станет душно за двойною рамой, В напряжённой комнатной тиши. «Что ж, - ты скажешь, - до свиданья, мама. Уезжаю. Не скучай. Пиши». Я поплачу, штопая рубашку, Утюгом слезинки просушу И рукой дрожащей на бумажке Новый адрес сына запишу. И в тоске все школьные тетрадки, Книги и рисунки сберегу. Ты писать мне будешь очень кратко: «Жив. Здоров. Приехать не могу». Вспомню гул прощальный у вокзала И твою улыбку у окна. И пойму, что старости начало Там, где мать останется одна. И воспоминания, и стихи она писала естественно и ясно. * * * Я не торгую словом — Ни прозой, ни стихом, И с фирмою торговой Не схож мой бедный дом. В нем пища не богата, Одежда не нова, Не велика зарплата, Но это трын-трава! Завистливые тени Обходят мой порог. От мелких огорчений Меня спасает бог, Веселый бог работы Меня от зла хранит. И птичья беззаботность Мой озаряет быт. * * * Недоступны мне ритмы звенящей воды, Шелестящих травинок полыни — Я во власти своей человечьей беды И своей человечьей гордыни. А хотелось бы слышать, как стонут грибы, Выбиваясь из-под перегноя, И как нежному голосу птичьей мольбы Откликается эхо лесное. Побрататься бы с камнем, змеей и сосной И с болотной зеленой квакушей, чтобы зовы и плачи всей твари земной Мне вливались в открытые уши. Иосиф Моисеевич, ее любимый Ося,— так она называла мужа и в жизни, и в стихах. «Вчера было три месяца, как умер Ося. Весь день проплакала. Осинька, Осинька. Ты ушел, и твоя смерть выбила почву из-под моих ног». Великодушной согнутой спиной, Прекрасной постаревшею рукой Ты охранял наш дом и наш покой... Ты был моею каменной стеной. Ты так меня жалел и так любил, Ты совестью моей жестокой был. Уже почти бесплотен, невесом, Ты был моим серебряным щитом.. Беллу Абрамовну Дижур отличали скромность, естественность, доброта, внимание к окружающим, безотносительно их возраста и регалий. Когда ей исполнилось 100 лет, она сказала: «Старость не лечат»: Но старая душа эгоистична И свой микроскопический недуг Выплескивает жалобой привычной На молодых, доверчивых подруг. Закономерно плоти увяданье. Закономерно мысли угасанье. Закономерна старости пора — Она, как одуванчик, не мудра. Вот так же просто, Как приходит ночь, Как гаснет свет в предчувствии рассвета, Как зелени не в силах мы помочь, Чтоб не желтеть ей на исходе лета, Как тают звезды в небе голубом, Вот так же просто — Смерть приходит в дом. В чертах родного, старого лица Появится чужое выраженье, В пустых глазах мелькнет отображенье Неотвратимого конца... УТРО Всё зелёное и голубое Просыпается вместе с тобою. Вот он мчится, цветной, неистовый Божьих тварей живой поток, В почке дремлющей, как под выстрелом, Распрямляется лепесток. Не шути святыми словами, Не юродствуй, не суетись. А проснувшимися глазами Миру Божьему удивись.
Библиотека "Гавань"
Бэлла Дижур
Вернувшись на Урал, работала химиком, а в свободное время писала стихи. В Союз писателей, её принимал сам Павел Бажов. И при этом она еще была мамой скульптора Эрнста Неизвестного.
«Сыну»
Мальчик мой! Ты скоро станешь взрослым.
Как бы детство я не берегла,
День придёт – и ты легко и просто
Сбросишь тяжесть моего крыла.
Станет душно за двойною рамой,
В напряжённой комнатной тиши.
«Что ж, - ты скажешь, - до свиданья, мама.
Уезжаю. Не скучай. Пиши».
Я поплачу, штопая рубашку,
Утюгом слезинки просушу
И рукой дрожащей на бумажке
Новый адрес сына запишу.
И в тоске все школьные тетрадки,
Книги и рисунки сберегу.
Ты писать мне будешь очень кратко:
«Жив. Здоров. Приехать не могу».
Вспомню гул прощальный у вокзала
И твою улыбку у окна.
И пойму, что старости начало
Там, где мать останется одна.
И воспоминания, и стихи она писала естественно и ясно.
* * *
Я не торгую словом —
Ни прозой, ни стихом,
И с фирмою торговой
Не схож мой бедный дом.
В нем пища не богата,
Одежда не нова,
Не велика зарплата,
Но это трын-трава!
Завистливые тени
Обходят мой порог.
От мелких огорчений
Меня спасает бог,
Веселый бог работы
Меня от зла хранит.
И птичья беззаботность
Мой озаряет быт.
* * *
Недоступны мне ритмы звенящей воды,
Шелестящих травинок полыни —
Я во власти своей человечьей беды
И своей человечьей гордыни.
А хотелось бы слышать, как стонут грибы,
Выбиваясь из-под перегноя,
И как нежному голосу птичьей мольбы
Откликается эхо лесное.
Побрататься бы с камнем, змеей и сосной
И с болотной зеленой квакушей,
чтобы зовы и плачи всей твари земной
Мне вливались в открытые уши.
Иосиф Моисеевич, ее любимый Ося,— так она называла мужа и в жизни, и в стихах.
«Вчера было три месяца, как умер Ося. Весь день проплакала. Осинька, Осинька. Ты ушел, и твоя смерть выбила почву из-под моих ног».
Великодушной согнутой спиной,
Прекрасной постаревшею рукой
Ты охранял наш дом и наш покой...
Ты был моею каменной стеной.
Ты так меня жалел и так любил,
Ты совестью моей жестокой был.
Уже почти бесплотен, невесом,
Ты был моим серебряным щитом..
Беллу Абрамовну Дижур отличали скромность, естественность, доброта, внимание к окружающим, безотносительно их возраста и регалий.
Когда ей исполнилось 100 лет, она сказала: «Старость не лечат»:
Но старая душа эгоистична
И свой микроскопический недуг
Выплескивает жалобой привычной
На молодых, доверчивых подруг.
Закономерно плоти увяданье.
Закономерно мысли угасанье.
Закономерна старости пора —
Она, как одуванчик, не мудра.
Вот так же просто,
Как приходит ночь,
Как гаснет свет в предчувствии рассвета,
Как зелени не в силах мы помочь,
Чтоб не желтеть ей на исходе лета,
Как тают звезды в небе голубом,
Вот так же просто —
Смерть приходит в дом.
В чертах родного, старого лица
Появится чужое выраженье,
В пустых глазах мелькнет отображенье
Неотвратимого конца...
УТРО
Всё зелёное и голубое
Просыпается вместе с тобою.
Вот он мчится, цветной, неистовый
Божьих тварей живой поток,
В почке дремлющей, как под выстрелом,
Распрямляется лепесток.
Не шути святыми словами,
Не юродствуй, не суетись.
А проснувшимися глазами
Миру Божьему удивись.