Леонид Филатов тяжело болел и перед смертью он проводил много времени в больнице.
После тяжёлой операции он мог умереть, но в его жизни была маленькая внучка Оля, ради которой он ещё несколько лет прожил.… Своей любимой внучке он перед смертью успел написать стихотворение. Тот клятый год уж много лет, я иногда сползал с больничной койки. Сгребал свои обломки и осколки и свой реконструировал скелет. И крал себя у чутких медсестёр, ноздрями чуя острый запах воли, я убегал к двухлетней внучке Оле туда, на жизнью пахнущий простор. Мы с Олей отправлялись в детский парк, садились на любимые качели, глушили сок, мороженное ели, глазели на гуляющих собак. Аттракционов было пруд пруди, но день сгорал и солнце остывало, И Оля уставала, отставала и тихо ныла: "Деда-а-а, погоди-и-и... «Оставив день воскресный позади, я возвращался в стен больничных гости, но и в палате слышал Олин голос, дай руку деда, деда погоди…» И я годил, годил, сколь было сил, а на соседних койках не годили, хирели, сохли, чахли, уходили, никто их погодить не попросил. Когда я чую жжение в груди, я вижу, как с другого края поля ко мне несётся маленькая Оля с истошным криком: «Деда-а-а, погоди-и-...» И я гожу, я всё ещё гожу и, кажется, стерплю любую муку, пока ту крохотную руку в своей измученной руке ещё держу. 2001 г.
Перезагрузка поколения
Леонид Филатов тяжело болел и перед смертью он проводил много времени в больнице.
После тяжёлой операции он мог умереть, но в его жизни была маленькая внучка Оля, ради которой он ещё несколько лет прожил.…
Своей любимой внучке он перед смертью успел написать стихотворение.
Тот клятый год уж много лет,
я иногда сползал с больничной койки.
Сгребал свои обломки и осколки
и свой реконструировал скелет.
И крал себя у чутких медсестёр,
ноздрями чуя острый запах воли,
я убегал к двухлетней внучке Оле туда,
на жизнью пахнущий простор.
Мы с Олей отправлялись в детский парк,
садились на любимые качели,
глушили сок, мороженное ели,
глазели на гуляющих собак.
Аттракционов было пруд пруди,
но день сгорал и солнце остывало,
И Оля уставала, отставала
и тихо ныла: "Деда-а-а, погоди-и-и...
«Оставив день воскресный позади,
я возвращался в стен больничных гости,
но и в палате слышал Олин голос,
дай руку деда, деда погоди…»
И я годил, годил, сколь было сил,
а на соседних койках не годили,
хирели, сохли, чахли, уходили,
никто их погодить не попросил.
Когда я чую жжение в груди,
я вижу, как с другого края поля
ко мне несётся маленькая Оля
с истошным криком: «Деда-а-а, погоди-и-...»
И я гожу, я всё ещё гожу
и, кажется, стерплю любую муку,
пока ту крохотную руку
в своей измученной руке ещё держу.
2001 г.