Пейте чай, мой друг старинный, забывая бег минут. Желтой свечкой стеаринной я украшу ваш уют. Не грустите о поленьях, о камине и огне… Плед шотландский на коленях, занавеска на окне. Самовар, как бас из хора, напевает в вашу честь. Даже чашка из фарфора у меня, представьте, есть. В жизни выбора не много: кому — день, а кому — ночь. Две дороги от порога: одна — в дом, другая — прочь. Нынче мы — в дому прогретом, а не в поле фронтовом, не в шинелях, и об этом лучше как-нибудь потом. Мы не будем наши раны пересчитывать опять. Просто будем, как ни странно, улыбаться и молчать. Я для вас, мой друг, смешаю в самый редкостный букет пять различных видов чая по рецептам прежних лет. Кипятком крутым, бурлящим эту смесь залью для вас, чтоб былое с настоящим не сливалось хоть сейчас. Настояться дам немножко, осторожно процежу и серебряную ложку рядом с чашкой положу. Это тоже вдохновенье… Но, склонившись над столом, на какое-то мгновенье все же вспомним о былом: над безумною рекою пулеметный ливень сек, и холодною щекою смерть касалась наших щек. В битве выбор прост до боли: или пан, или пропал… А потом, живые, в поле мы устроили привал. Нет, не то чтоб пировали, а, очухавшись слегка, просто душу согревали кипятком из котелка. Разве есть напиток краше? Благодарствуй, котелок! Но встревал в блаженство наше чей-то горький монолог: : «Как бы ни были вы святы, как ни праведно житье, вы с ума сошли, солдаты: это — дрянь, а не питье! Вас забывчивость погубит, равнодушье вас убьет: тот, кто крепкий чай разлюбит, сам предаст и не поймет...» Вы представьте, друг любезный, как казались нам смешны парадоксы те из бездны фронтового сатаны. В самом деле, что — крученый чайный лист — трава и сор пред планетой, обреченной на страданье и разор? Что — напиток именитый?. Но, средь крови и разлук, целый мир полузабытый перед нами ожил вдруг. Был он теплый и прекрасный… Как обида нас ни жгла, та сентенция напрасной, очевидно, не была. Я клянусь вам, друг мой давний, не случайны с древних лет эти чашки, эти ставни, полумрак и старый плед, и счастливый час покоя, и заварки колдовство, и завидное такое мирной ночи торжество; разговор, текущий скупо, и как будто даже скука, но… не скука — естество. Булат Окуджава 1975
Человек - то мал, а дом его - мир.
Самовары на картинах советских художников
Пейте чай, мой друг старинный, забывая бег минут.
Желтой свечкой стеаринной я украшу ваш уют.
Не грустите о поленьях, о камине и огне…
Плед шотландский на коленях, занавеска на окне.
Самовар, как бас из хора, напевает в вашу честь.
Даже чашка из фарфора у меня, представьте, есть.
В жизни выбора не много: кому — день, а кому — ночь.
Две дороги от порога: одна — в дом, другая — прочь.
Нынче мы — в дому прогретом, а не в поле фронтовом,
не в шинелях, и об этом лучше как-нибудь потом.
Мы не будем наши раны пересчитывать опять.
Просто будем, как ни странно, улыбаться и молчать.
Я для вас, мой друг, смешаю в самый редкостный букет
пять различных видов чая по рецептам прежних лет.
Кипятком крутым, бурлящим эту смесь залью для вас,
чтоб былое с настоящим не сливалось хоть сейчас.
Настояться дам немножко, осторожно процежу
и серебряную ложку рядом с чашкой положу.
Это тоже вдохновенье… Но, склонившись над столом,
на какое-то мгновенье все же вспомним о былом:
над безумною рекою пулеметный ливень сек,
и холодною щекою смерть касалась наших щек.
В битве выбор прост до боли: или пан, или пропал…
А потом, живые, в поле мы устроили привал.
Нет, не то чтоб пировали, а, очухавшись слегка,
просто душу согревали кипятком из котелка.
Разве есть напиток краше? Благодарствуй, котелок!
Но встревал в блаженство наше чей-то горький монолог:
: «Как бы ни были вы святы, как ни праведно житье,
вы с ума сошли, солдаты: это — дрянь, а не питье!
Вас забывчивость погубит, равнодушье вас убьет:
тот, кто крепкий чай разлюбит, сам предаст и не поймет...»
Вы представьте, друг любезный, как казались нам смешны
парадоксы те из бездны фронтового сатаны.
В самом деле, что — крученый чайный лист — трава и сор
пред планетой, обреченной на страданье и разор?
Что — напиток именитый?. Но, средь крови и разлук,
целый мир полузабытый перед нами ожил вдруг.
Был он теплый и прекрасный… Как обида нас ни жгла,
та сентенция напрасной, очевидно, не была.
Я клянусь вам, друг мой давний, не случайны с древних лет
эти чашки, эти ставни, полумрак и старый плед,
и счастливый час покоя, и заварки колдовство,
и завидное такое мирной ночи торжество;
разговор, текущий скупо, и как будто даже скука,
но… не скука — естество.
Булат Окуджава 1975