Пока совсем не ослеп, постараюсь успеть дописать этот рассказ.
Боюсь, он станет последним моим произведением. Можно, конечно, записывать на диктофон, но это совсем не то, не тот кайф, я же привык за полвека писать от руки, всегда сначала пишу на бумаге, а уж потом перепечатываю на компьютере (раньше – на пишущей машинке). Так что, навряд ли смогу привыкнуть к диктофону. Ослепну – и мне крышка.
А всё оттого, что лет пять писал на старом компьютере, в «лексиконе» – на синем экране, белёсые буковки... вот и посадил зрение. Сейчас у меня нормальный комп, работаю в «ворде», на белом фоне чёрные буквы, шрифт не меньше четырнадцатого... да что толку! Зрение-то уже упало, ниже некуда. С каждым днём вижу всё хуже и хуже. А может, причина вовсе и не в компьютере, просто старость пришла, гипертония, склероз мозговых сосудов, атрофия зрительного нерва. Износился организм. Стоп, машина.
Ещё недавно, кажется, без очков ходил, зрение было отменное. Две вещи, которыми всегда гордился перед ровесниками – зрение и зубы. Все зубы свои, ни одного вставного, лишь один коренной вырван, так его отсутствие и не заметно. И зрение, как у юноши. Это на седьмом-то десятке! Впрочем, об этом я, кажется, уже говорил. Ты вообще не забалтывайся, а то не успеешь о главном рассказать, кому интересно читать про твои зубы... Кому-кому... Мне интересно! Мне самому интересно, в конце концов. Так о чём я рассказывал-то? Не про зубы, а про глаза. С прошлого года зрение стало падать катастрофически – и вот я уже почти совсем слепой, пишу – и даже букв не вижу, очки не помогают, вижу только, как по белой бумаге что-то синее движется, движется, движется... а как я потом это на компьютере перепечатывать буду?! Ничего страшного, попрошу кого-нибудь. Почерк-то у меня разборчивый. Был разборчивый, был, а сейчас – и не знаю, какой у меня почерк. Не знаю. Ничего не знаю. Ничего почти не вижу, слепая курица. Слепой петух.
А когда-то, когда-то – как хвастался я своим феноменальным зрением! В кабинете у окулиста все строчки на таблице бегло различал, с любого расстояния. Ещё в школе, помню, на переменке устраивал в классе соревнование – кто лучше видит. Ставил на подоконник раскрытую книжку, отходил к противоположной стене – и читал небрежно. Пацаны не верили, кричали, что я заранее текст вызубрил, заменяли мою книгу другой, а я так же небрежно и эту читал, а ведь расстояние от окна до стены метров пять, не меньше.
Тогда в первый раз Галя на меня внимание и обратила – тебе, говорит, можно в цирке выступать, у тебя, говорит, орлиная зоркость. У меня, говорю, и сердце орлиное. Сомневаюсь, сказала она, и ведь оказалась права насчёт моего сердца.
Упустил я её тогда, Галю, Галочку, не разглядел по-настоящему. Хотя, вроде, дружили, встречались, в кино ходили, обнимались и целовались в темном подъезде, до сих пор руки помнят нежную гладкость девичьей кожи, торопливую неумелось её рук и губ, стыдливо твердеющие её соски, вздрагивающий от моих прикосновений её живот, пряный запах калёных орешков, частое, прерывистое её дыхание – я всё это и сейчас вижу и слышу, хотя прошло почти полвека.
Вот же она, вот – стоит передо мной, за стеклом серванта – её фотокарточка, где Галя чуть склонила голову и смотрит на меня своими большими, своими светло-карими... и я в и ж у её! Ничего почти уже не могу разглядеть, кроме солнца, а её вижу так же явственно и отчётливо, как и полвека назад, когда она мне, прощаясь, подарила эту карточку. Бери и помни, сказала, смеясь. Она очень хотела стать моей женой, хотела родить от меня детей, жить со мной долго-долго и умереть в один день, как учил нас романтик-алкаш Александр Грин. Но я в ту пору боялся потерять свободу, я уговаривал Галю не спешить с загсом, какая разница? –говорил я, – не всё ли равно, есть штамп в паспорте или нет, мне – не всё равно, говорила она, я хочу, чтобы моим детям было не стыдно, чтобы всё у нас было по закону, как жаль, что ты этого не понимаешь.
А потом я уехал после окончания мединститута в деревню, где пробыл три года, работая сельским врачом и сочиняя рассказы, которые нигде не хотели печатать, а через полгода после отъезда узнал, что Галя вышла замуж (всё это, кстати, описано в разных моих рассказах, так что детали опустим ради экономии времени) – и прошло много лет, очень много лет, да вся жизнь прошла, у Гали семейные дела сложились не очень удачно, и вскоре она осталась одна с двумя дочками на руках, да и я был не очень счастлив, хотя до сих пор считаюсь женатым человеком, но живу давно уж один, сыновья иногда навещают, а жена моя мне звонит очень редко, а я ей совсем не звоню.
Но недавно мне вдруг очень захотелось повидать Галю – я внезапно ощутил, что жизнь кончается, истекает мой земной срок, и по-настоящему я любил только её, только Галочку, никого больше. Телефон её мне подсказали наши общие знакомые, бывшие однокашники, я позвонил – и сразу узнал её голос, который за полвека не изменился, словно мы расстались только вчера. Разговор был коротким, она отвечала сдержанно, чуть настороженно – видимо, её удивил мой звонок, а моя пылкость и даже настойчивость её встревожили.
– Ты, наверное, выпил? – спросила Галя.
– Нет, я трезв совершенно.
– Ну, извини, – смутилась она. – У тебя всё хорошо?
– У меня всё плохо, – сказал я, – но дело не в этом. Просто мне вдруг захотелось тебя увидеть...
– Нет! – испуганно воскликнула Галя. – Вот уж это совсем ни к чему. Зачем нам встречаться? Зачем ворошить прошлое? Поговорили – и достаточно.
– Но я так хочу увидеть тебя!
– А я – не хочу, – строго сказала она. – Если ты за эти полвека не утратил свою орлиную зоркость, то догадаешься, почему я не хочу с тобой встречаться...
– Ты не можешь меня простить? – ткнул я пальцем в небо.
– Господи, какая чушь, – и она вздохнула. – Извини, мне некогда. Прощай.
И бросила трубку.
А у меня словно пелена спала с глаз, и я понял, почему она не хочет со мной встречаться. Элементарно, Ватсон! Она стала старой и страшной, как любая женщина в её возрасте. Старость не украшает, ты это по себе знаешь. Твоя первая любовь стала дряхлой, противной старухой, но, в отличие от тебя, у неё хватает ума осознавать это и не выставлять на показ свои морщины. Ты ведь помнишь её юной и нежной, кареглазой Галочкой с лукавой улыбкой, такой, как на этом снимке, пожелтевшем и выцветшем, еле различимом... вот и оставайся с нежным воспоминанием, а старушку оставь в покое.
Но я продолжал ей звонить, вымаливать разрешение на встречу, хоть на краткий визит, хоть на мимолетное свидание на улице. В моей сентиментальной башке мерцала иллюзорная романтическая идея, что Галя подсознательно тоже мечтает со мной встретиться... очень хочет, но просто стыдится, стесняется...
Самовлюбленный старик! Да кому ты нужен, слепой петух, кому ты нужен... Она просто не хочет – ни видеть тебя, ни себя показывать. Она трезвая, умная, практичная бабуся. А ты – старый инфантильный придурок, слепнущий мечта- тель, зарывшийся, словно крот, в своё одиночество, в свои сладкие, наполовину придуманные воспоминания...
Доигрался, короче. Ей надоела моя настырность – и она перестала снимать трубку. Каждый раз, когда я звонил, отвечал детский голос: бабушки нет дома. Но я, конечно же, понимал – она просто не хочет со мной разговаривать. Я был в отчаянии. Я окончательно осознал, что во всём мире нет ни одного человека, с которым бы мне так хотелось встретиться и поговорить... Только она! Лишь она одна! Только её хочу видеть, больше никого. Никто мне не нужен, только она. Только встретиться с ней, поболтать о пустяках, взять её за руки, посмотреть в её светло-карие глаза... И пусть она не боится! Ведь я же почти слепой! Я не смогу разглядеть её дряхлость, я не увижу её морщин, её искусственных зубов, её обрюзгшего тела, её дряблой шеи, её ног, обезображенных артрозом и варикозными венами... Ничего этого я не увижу!
И как только я осознал это, то даже вскрикнул от счастья. И тут же кинулся к телефону.
– Бабушки нет дома, – привычным ангельским голоском соврала внучка.
– Деточка, милая, – заторопился я, – не клади трубку, пожалуйста! Скажи бабушке, что её друг совсем ослеп и просит его навестить. Запиши мой телефон – умоляю!
– Хорошо, – растерянно сказала внучка, – я передам бабушке...
Через минуту мне позвонила Галя.
– Ну что ты там ещё придумал? – спросила она раздражённо. – Зачем напугал мою внучку?
– Я сказал ей правду, – чуть не плача, произнёс я. – Я совершенно ослеп! Так что, теперь тебе нечего меня бояться...
– Боже мой, – тихо сказала она. – Как ты можешь – шутить такими вещами?
– Да ничего страшного, – дрожащим от возбуждения голосом продолжал я свою охоту, чувствуя, что Галя попалась на мой крючок. – Ну, ослеп. Ну и что? Обычное дело. И ты меня не спасешь. Но теперь ты можешь смело предстать пред моими слепыми очами... Понимаешь? Тебе нечего меня бояться!
Она молчала.
– Галя! – крикнул я, испугавшись, что она вновь бросит трубку. – Галочка, дорогая! Клянусь тебе – я не вру.
– Хорошо, – сказала она. – Я сейчас приеду. Говори свой адрес.
Я ей сказал. И она приехала. И я был счастлив, когда увидел на сером фоне своей комнаты её сияющий силуэт. И мне не нужно было видеть неразличимых черт её дорогого лица, ведь я держал её за руки, слышал её родной любимый голос, ощущал от её тела вовсе не старческий, а всё тот же девичий запах калёных орешков...
– Ты такая же, как была, – говорил я, жадно вглядываясь в сияющее облако, плывущее в сером мраке по моей комнате, от двери к окну, от окна к столу, – ты такая же милая, нежная... ты совсем не изменилась...
– А ты – такой же смешной и глупый подросток, – смеясь и плача, говорила она, – такой же неисправимый фантазёр, каким был полвека назад... Ты всё выдумал, честное слово! Ты придумал меня, ты придумал себя, ты придумал нашу любовь... ты придумал всю свою жизнь!
– Может быть, может быть, – не стал я с ней спорить, – но согласись, Галчонок, что наша детская придуманная любовь – это самое лучшее, что было в нашей жизни... Разве я не прав?
– Конечно, прав, – сказала она.
– Теперь главное – дописать рассказ, – сказал я, кивая на стопку исписанных листов бумаги. – Боюсь, не смогу даже последнюю точку поставить... совсем ведь ничего не вижу!
– А ты не бойся, – сказала она, – я тебе помогу.
И она помогла мне дописать этот рассказ. И надеюсь, ещё не раз мне поможет. Если, конечно, моё сердце сегодня же не разорвётся от счастья.
ЗАМНЁМ ДЛЯ ЯСНОСТИ
Престарелый профессор (нос картошкой, бородка топориком, галстук-бабочка) с группой студентов совершал обход мужского отделения.
– Перед вами – типичный случай простой формы ши- зофрении, – остановившись возле одной из коек, произнёс профессор, чётко артикулируя каждое слово. – Обратите внимание на маскообразное, сальное лицо пациента, бедность мимики, общую заторможенность. Больной находится в клинике уже три года, и даже не интересуется выпиской. А ведь когда-то он был подающим надежды молодым ученым-лингвистом, блестяще защитил кандидатскую диссертацию. Болезнь всё разрушила. В прошлом году мы его ненадолго выписали, но, как вскоре выяснилось, сделали это напрасно. Находясь в состоянии импульсивного беспричинного возбуждения, он убил свою жену – и после судебно-психиатрической экспертизы снова попал к нам, теперь уже на принудительное лечение. Апато-абулический синдром, эмоциональная тупость... Скажите, больной, – обратился профессор к пациенту, – сожалеете ли вы о том, что убили свою жену?
– Я устал, – сказал бледнолицый, монотонно покачивая головой вверх-вниз. – Я устал. Я устал.
– Что ж... Как говорится, замнём для ясности, – профессор вздохнул и направился дальше, сопровождаемый студентами. – Полная эмоциональная глухота... абсолютное отсутствие критики...
Много ты понимаешь, думал бледнолицый, продолжая покачивать стриженой головой. Очень надо мне тут исповедаться перед вами, ещё чего не хватало. Моё горе, моя беда – это только моё, и не лезьте мне в душу. Никто никому никогда не поможет, никто никого никогда не спасёт. Человек на земле один, и никто никому не нужен. Даже любовь к детям – это любовь к самому себе. А у Бога нет микроскопа, чтобы рассматривать каждого из нас.
Мне казалось до последнего дня, что мы с женой любим друг друга, мне казалось, что мы никогда не расстанемся. Как я скучал, тосковал без неё в дурдоме... как я радовался, когда меня выписали, как я плакал тогда от счастья... И она тоже плакала, тоже радовалась, когда я пришёл домой. Накормила меня вкусным обедом, угостила моим любимым черёмуховым пирогом. И мой сын тоже радовался, он даже выпил в тот вечер от радости, выпил крепко – и рано ушёл в свою комнату. А мы с женой сидели ещё за столом, смотрели телевизор, но жена больше на меня смотрела – и беззвучно плакала. Какой-то ты стал не такой, говорила она, какой-то совсем другой, будто пришибленный. Это у меня от лекарств, объяснил я ей, вот как перестану пить лекарства, так сразу стану таким же, как прежде. А потом мы с женой легли, и у меня ничего не получилось. Это от лекарств, объяснил я ей снова, от лекарств осложнение, но потом, очень скоро, всё пройдёт, вот увидишь. Когда? – спросила жена.
– Ну, как только брошу лекарства пить, и сразу стану нормальным, и буду любить тебя как прежде. Хорошо? – Хорошо, – сказала жена, отвернулась к стене и заплакала, а потом заснула. И я заснул.
А когда я проснулся, было ещё темно и так тихо, тихо, ужасно тихо. Я потрогал рукой – но жены рядом не было. Я полежал, подождал, но она всё не приходила. Тогда я встал и вышел из комнаты и прошёл на кухню, но там было пусто. И в ванной комнате, и в туалете – не было никого. Тогда я заглянул в комнату сына – и увидел жену, которая лежала на кровати рядом с сыном. С моим сыном. С нашим сыном. Если бы это было лет десять назад, когда сын был ещё ребёнком, маленьким мальчиком – я бы не удивился. Но ведь он уже взрослый, ему двадцать лет, недавно вернулся из армии, как же могла она лечь с ним в одну постель, меня это просто поразило. Я стоял и смотрел на них, было темно, но я смог разглядеть на лице спящей жены улыбку, а сын спал с приоткрытым ртом и негромко храпел. Я не знал, что мне делать, я думал, что, может быть, всё это мне снится, но ведь нет, это был не сон, не сон и никакая не галлюцинация.
– Как вам не стыдно? – сказал я им, наконец. – Неужели вам совсем не стыдно?
Они проснулись, жена закричала от страха, а пьяный сын тоже перепугался, резко отодвинулся от неё – и свалился с кровати, потом вскочил, оттолкнул меня и выбежал из комнаты, и закрылся на кухне. Он думал, наверное, что я побегу за ним, что я буду его бить, он очень испугался, бедняга, хотя и был пьян, но я не хотел никого бить, и жену я бить не хотел, я же интеллигентный человек, я только подошёл к ней близко-близко и спросил: – Как ты могла, ведь я тебя так люблю, а ты... как тебе не стыдно? Но она опять завизжала, да так оглушительно, будто её режут, да замолчи ты, сказал я ей, чего ты кричишь, я ж тебя пальцем не тронул, чего ты так надрываешься, соседей разбудишь, а она всё кричала, не умолкая, у меня даже в ушах звенело, ну замолчи же, сказал я – и зажал ей рот подушкой, – успокойся, сказал я, пожалуйста, успокойся, ведь я же тебя не бью, я только хочу услышать – зачем ты это сделала, как ты могла, как тебе не стыдно? И она перестала кричать, а потом я убрал подушку, и было так тихо, тихо, а потом зашёл сын, он икал и плакал, и я ему сказал: ты не бойся, сынок, я про тебя никому не скажу, все возьму на себя, ты же ни в чём не виноват, ты мой единственный любимый сыночек, ты был просто пьян, и мама не виновата, ей просто было плохо со мной, и я не виноват, потому что от этих лекарств я совсем стал тупой, заторможенный и сам не свой, понимаешь, и никто ни в чём не виноват, замнём для ясности, как говорит профессор, замнём для ясности.
КОНСИЛИУМ
Документальный рассказ
Недавно я заблудился в ночной Москве.
Ничего подобного прежде со мной не случалось – ведь я с детства хорошо знаю столицу нашей родины, бывал здесь великое множество раз, исходил её вдоль и поперёк, а уж схема московского метро со студенческих лет запечатлена в моей памяти. И вот на тебе – заблудился же!
Прилетел я в Москву во время очередного отпуска, в гости к своему другу, писателю Евгению Попову, который устроил мне проживание в мастерской нашего общего товарища и земляка, художника Владимира Боера. Первые два дня я провёл у Попова на даче, где мы славно отметили в славной компании день рождения его жены Светланы, а к вечеру Женя привёз меня на своем синем «опеле» в эту самую мастерскую, расположенную на первом этаже девятиэтажки, что на Ломоносовском проспекте.
Вечер был тихий, чудесный – конец августа, тепло, мягкая золотая листва шуршит под колесами. Мы неслись по проспектам шикарной столицы, неузнаваемо преобразившейся за те пять лет, что я здесь не был. Огромные рекламные щиты, роскошные подъезды отелей и казино, сверкающие витрины магазинов. Похмельное сердце в груди трепетало в эйфорическом предвкушении чудесных встреч и авантюрных приключений.
В этот вечер я был патологически болтлив и невнимателен, за что Бог меня вскоре и наказал. Когда Женя Попов припарковал машину возле дома, где я должен был заночевать, он тщетно пытался вбить в мои хмельные мозги приметы окрестностей, которые, влетев в одно ухо, тут же вылетали из другого. Болтая и похохатывая, я шёл с ним к подъезду, зашёл в квартиру, где располагалась мастерская Боера, бросил там свою сумку и куртку, потом Женя вручил мне ключи и собрался уже уходить, но вдруг всплеснул руками:
– А про курицу-то я забыл!
– Какая ещё курица?
– Ну, я же для тебя взял варёную курицу... она там, в багажнике... Пошли! – И он потянул меня за собой.
Так же болтая и похохатывая, я послушно дошёл за ним до машины, взял целлофановый пакет с варёной курицей, обнял Женю – и помахал рукой вслед уносящемуся «опелю».
Развернулся – и пошёл во двор, в арку, пройдя которую увидел перед собой два одинаковых громадных здания. В одном из них ждал меня мой ночлег. Но в котором?.. Без тени сомнения двинулся к зданию слева и стал толкаться в первый же подъезд. Не тут-то было. Магнитный ключ не срабатывал, дверь подъезда не открывалась. Перепробовав двери всех пяти подъездов, убедился, что дом – не тот. Спокойно, без паники, – сказал я сам себе. И направился к соседнему дому. Но и там ни один из подъездов не желал поддаваться моему ключу. Жильцы во дворе уже поглядывали на меня с подозрением – чего, мол, тут ошивается этот старый чудак? Хорошо, что я был в приличном костюме, а то ведь могли бы и милицию вызвать.
Внешне я пытался сохранять спокойствие, но моё сердечко уже металось в панике: что делать? как быть? Тщетно проверив двери подъездов двух домов-близнецов, я кинулся к третьему зданию, стоявшему к ним под углом и чуть в отдалении. Дрожащими руками тыкался в двери подъездов, но всё впустую! Потом метнулся к четвёртому дому, но и там ни один из замков не поддался, а потом я вообще запутался – с какого же здания я начал свои поиски, и перед какой именно аркой Женя останавливал свой синий «опель»... ведь арки были почти в каждом доме! Я совсем запутался, адреса мастерской я не помнил (бумажка с адресом осталась там, в кармане куртки). Спокойно, спокойно, сказал я сам себе. Сейчас ты пойдёшь до ближайшего телефона-автомата и позвонишь Попову. И он приедет – и тебя спасёт.
Но тут я вдруг с ужасом сообразил, что не помню номера телефона своего друга! Хоть убей – не помню! А записная книжка? Она осталась в куртке, которая... которая ясно где. Что же делать?! Без паники, ты, мудила! Без паники. Ничего страшного не случилось. Ты же не в лесу, не в сибирской тайге, не в джунглях, а в столице нашей родины. Да, конечно, уже стемнело, уже поздно... но ведь ещё не ночь! И метро ещё работает. И у тебя есть в кармане день- ги... Я судорожно схватился рукой за карман – есть деньги! Значит, ты можешь поехать к Жене Попову домой – и там всё уладится.
Я помчался к ближайшей станции метро «Университет» – и вскоре уже выходил на станции «Динамо». Но едва поднявшись на поверхность, сразу же усомнился – тут ли я должен был выйти? Да, в прежние годы я не раз выходил именно на этой станции... Но почему сейчас всё окружающее кажется мне таким незнакомым, таким чужим? Очень странно, ведь где-то тут, совсем рядом, должен жить мой друг Женя Попов... мне хорошо известен его адрес... его адрес...
И вот тут меня точно, как пишут в романах, прошибло холодным потом – я не помнил его адреса! Не помнил – и точка! Вроде бы, Ленинградский проспект, а дальше... дом номер... 25 или 26?.. или 52?.. Не помню! Мамочка родная, ничего не помню! Ни номер дома, ни корпуса, ни квартиры... Даже в том, что именно Ленинградский проспект – не очень уверен... нет, всё-таки – Ленинградский... я же был здесь не раз! Но вокруг всё так изменилось! Да постой ты скулить... Ну да! В том конце – Белорусский вокзал, а в другом – аэровокзал... и станция метро «Аэропорт»... а сам я – где? А я – на станции метро «Динамо». Значит, надо – что? Надо спокойно пройти по этой, именно по этой стороне проспекта – до Белорусского вокзала, внимательно глядя на все дома... внимательно, но без паники! Не паникуй! Но уже так темно... Ни хрена же не видно... Ну и что? Ты же не в лесу, а в столице нашей родины! Чего ты боишься? Ты же никогда ничего не боялся, ты же всегда так любил бродить по ночной Москве, ты же знаешь здесь каждый перекрёсток... зачем же ты так паникуешь?
Бодрым шагом, размахивая целлофановым мешком с варёной курицей и напевая песенку из старого фильма «Я шагаю по Москве», я направился по Ленинградскому проспекту, зорко поглядывая на арки домов (я ведь точно помню, что двор Попова начинается с арки, а потом надо пройти во двор прямо-прямо, а потом направо – и там будут железные ворота и охрана в будке, и охранники меня впустят, или позвонят Попову – и Женя выйдет и встретит и успокоит и утешит...). Но где эта арка и где этот двор? Ничего похожего! Всё не то, не то!
Когда я добрёл до Белорусского вокзала, было совсем темно. На меня сурово поглядывали встречные милиционеры, а какой-то пьяный бродяга пытался отобрать у меня мою курицу, но я от него убежал. Мне хотелось отсидеться и отдохнуть в вокзальном зале ожидания, но вход туда оказался заперт. Я обошёл здание вокзала со всех сторон – все двери были закрыты.
– Кого потерял, батя? – участливо спросил какой-то прохожий.
– Да вот, хотел в зал ожидания пройти...
– А до утра никаких поездов не предвидится. Так что, батя, ищи другое место. Вон – кафетерий открыт!
И я зашёл в привокзальный кафетерий. «Там, где чисто, светло» – вспомнился старый рассказ папы Хема. Взял бутылку пепси и булочку, сел за самый дальний столик. Съел свою курицу с булочкой, запил пепси. На душе стало легче. Может, душа – в желудке? Не спешил уходить.
– Скоро мы закрываемся, – сказала буфетчица, с брезгливостью глядя на то, как я обсасываю куриную ножку. – Гуляй дальше, отец.
Неужели я похож на бомжа? Костюм, вроде, приличный, туфли чистые, морда бритая. Значит, что-то всё же есть в выражении моего лица такое... такое... такое бездомное, что ли... такое сиротское...
Я вышел снова на Ленинградский проспект – и решил пройти его весь в обратную сторону.
Я плёлся по пустынному ночному мегаполису – ни одного прохожего навстречу, ни одной машины... Казалось, огромный город вымер... и вот я один бреду по этому безлюдному некрополю... Да разве смогу я узнать ту арку, тот двор и тот дом, где живёт мой друг, который сейчас, небось, крепко спит и видит сладкие сны...
И мне стало так стыдно, так стыдно... Да разве же можно вот так, среди ночи, являться к приличным людям? Даже если я и найду его дом, и охрана меня пропустит – как можно будить людей среди ночи?! Если ты, старый козёл, маразматик, заблудился в центре Москвы, почему из-за тебя должны страдать другие люди? Оставь же ты их в покое! Пережди хотя бы до утра, пока рассветёт – а тогда уж и лезь к ним со своими проблемами!
Да... но куда мне сейчас-то деться? Негде ведь ни прилечь, ни присесть... Разве что в этот сквер зайти, да сесть на скамью... может, и не замёрзну, не околею...
Я сел на сырую от ночной росы скамью, поднял воротник пиджака, обнял сам себя крест-накрест, зажав ладони под мышками – и попытался вздремнуть.
Мертвая пугающая тишина меня окружала. Ни огонька, ни звука, ни шороха. И так холодно вдруг стало! Сотрясаясь от озноба, я тщетно пытался хотя бы чуть-чуть вздремнуть, но меня вдруг заставил вздрогнуть чей-то знакомый голос:
– Как вы думаете, Валерий Иванович, наш друг пьян – или просто спит?
– Мне кажется, Лев Николаевич, он просто устал.
– А может, он заблудился?
– Вполне вероятно, коллега.
Я открыл глаза и увидел, что на скамье рядом со мной сидят два моих давних друга. Слева – Лев Николаевич Таран, добродушный и мудрый человек, замечательный поэт и прекрасный врач-психиатр, автор трогательнейших стихов и поэм, а также весьма полезных и популярных книжек о детской психопатологии. А справа от меня сидел Валерий Иванович Царёв – бородатый пузан, один из лучших врачей-кардиологов, остроумный шутник и верный товарищ.
– Откуда вы взялись, братцы? – в изумлении прошептал я.
– Да вот, решили прийти к тебе на помощь, – почмокав толстыми губами, молвил Лев Таран.
– Консилиум, так сказать, – хохотнув, добавил Валерий Царёв и почесал свою шикарную бороду. – Ну-с, так что мы тут видим, коллега? Моё мнение – ранняя стадия болезни Альцгеймера на фоне гипертонического криза...
– Плюс старческий паранойяльный бред на фоне сенильной деменции, – важно добавил Таран и закатил свои серые очи.
– Но агония может продлиться еще года три, не меньше, – с осторожным оптимизмом уточнил Таран и подмигнул вдруг мне: – Что, земляк, испугался?
– Постойте, братцы... но вы же...
– Что – мы же? – нахмурился Царёв.
– Ну, как же... Ведь вы, вроде, оба давно уж умерли... почили в бозе...
– А ты – уверен, что сам ты ещё жив? – перебил меня Таран.
– То есть – как?.. – растерялся я. – Мне кажется...
– Если кажется – перекрестись! Сказал бы спасибо, что друзья пришли к тебе на выручку...
– Спасибо, друзья...
– А теперь – поднимайся. Чего расселся? Пошли? Ну, чего ты?
– А куда мы пойдём? – спросил я испуганно.
– Как – куда? К нашему общему другу, Евгению Анатольевичу Попову! Ты ведь сам к нему, вроде бы, собирался?
– Да, но я...
– Так пошли же! Там и мальчонка Боер нас ждет – с выпивкой и закуской... Пошли быстрее! Пока петухи не пропели! – бодро воскликнул Царёв, и мы уверенным шагом направились по хорошо нам всем троим известному адресу.
Альманах "Русло" (архивы)
НАОЩУПЬ, автор Эдуард Русаков
Святочный рассказ
Пока совсем не ослеп, постараюсь успеть дописать этот рассказ.Боюсь, он станет последним моим произведением. Можно, конечно, записывать на диктофон, но это совсем не то, не тот кайф, я же привык за полвека писать от руки, всегда сначала пишу на бумаге, а уж потом перепечатываю на компьютере (раньше – на пишущей машинке). Так что, навряд ли смогу привыкнуть к диктофону. Ослепну – и мне крышка.
А всё оттого, что лет пять писал на старом компьютере, в «лексиконе» – на синем экране, белёсые буковки... вот и посадил зрение. Сейчас у меня нормальный комп, работаю в «ворде», на белом фоне чёрные буквы, шрифт не меньше четырнадцатого... да что толку! Зрение-то уже упало, ниже некуда. С каждым днём вижу всё хуже и хуже. А может, причина вовсе и не в компьютере, просто старость пришла, гипертония, склероз мозговых сосудов, атрофия зрительного нерва. Износился организм. Стоп, машина.
Ещё недавно, кажется, без очков ходил, зрение было отменное. Две вещи, которыми всегда гордился перед ровесниками – зрение и зубы. Все зубы свои, ни одного вставного, лишь один коренной вырван, так его отсутствие и не заметно. И зрение, как у юноши. Это на седьмом-то десятке! Впрочем, об этом я, кажется, уже говорил. Ты вообще не забалтывайся, а то не успеешь о главном рассказать, кому интересно читать про твои зубы... Кому-кому... Мне интересно! Мне самому интересно, в конце концов. Так о чём я рассказывал-то? Не про зубы, а про глаза. С прошлого года зрение стало падать катастрофически – и вот я уже почти совсем слепой, пишу – и даже букв не вижу, очки не помогают, вижу только, как по белой бумаге что-то синее движется, движется, движется... а как я потом это на компьютере перепечатывать буду?! Ничего страшного, попрошу кого-нибудь. Почерк-то у меня разборчивый. Был разборчивый, был, а сейчас – и не знаю, какой у меня почерк. Не знаю. Ничего не знаю. Ничего почти не вижу, слепая курица. Слепой петух.
А когда-то, когда-то – как хвастался я своим феноменальным зрением! В кабинете у окулиста все строчки на таблице бегло различал, с любого расстояния. Ещё в школе, помню, на переменке устраивал в классе соревнование – кто лучше видит. Ставил на подоконник раскрытую книжку, отходил к противоположной стене – и читал небрежно. Пацаны не верили, кричали, что я заранее текст вызубрил, заменяли мою книгу другой, а я так же небрежно и эту читал, а ведь расстояние от окна до стены метров пять, не меньше.
Тогда в первый раз Галя на меня внимание и обратила – тебе, говорит, можно в цирке выступать, у тебя, говорит, орлиная зоркость. У меня, говорю, и сердце орлиное. Сомневаюсь, сказала она, и ведь оказалась права насчёт моего сердца.
Упустил я её тогда, Галю, Галочку, не разглядел по-настоящему. Хотя, вроде, дружили, встречались, в кино ходили, обнимались и целовались в темном подъезде, до сих пор руки помнят нежную гладкость девичьей кожи, торопливую неумелось её рук и губ, стыдливо твердеющие её соски, вздрагивающий от моих прикосновений её живот, пряный запах калёных орешков, частое, прерывистое её дыхание – я всё это и сейчас вижу и слышу, хотя прошло почти полвека.
Вот же она, вот – стоит передо мной, за стеклом серванта – её фотокарточка, где Галя чуть склонила голову и смотрит на меня своими большими, своими светло-карими... и я в и ж у её! Ничего почти уже не могу разглядеть, кроме солнца, а её вижу так же явственно и отчётливо, как и полвека назад, когда она мне, прощаясь, подарила эту карточку. Бери и помни, сказала, смеясь. Она очень хотела стать моей женой, хотела родить от меня детей, жить со мной долго-долго и умереть в один день, как учил нас романтик-алкаш Александр Грин. Но я в ту пору боялся потерять свободу, я уговаривал Галю не спешить с загсом, какая разница? –говорил я, – не всё ли равно, есть штамп в паспорте или нет, мне – не всё равно, говорила она, я хочу, чтобы моим детям было не стыдно, чтобы всё у нас было по закону, как жаль, что ты этого не понимаешь.
А потом я уехал после окончания мединститута в деревню, где пробыл три года, работая сельским врачом и сочиняя рассказы, которые нигде не хотели печатать, а через полгода после отъезда узнал, что Галя вышла замуж (всё это, кстати, описано в разных моих рассказах, так что детали опустим ради экономии времени) – и прошло много лет, очень много лет, да вся жизнь прошла, у Гали семейные дела сложились не очень удачно, и вскоре она осталась одна с двумя дочками на руках, да и я был не очень счастлив, хотя до сих пор считаюсь женатым человеком, но живу давно уж один, сыновья иногда навещают, а жена моя мне звонит очень редко, а я ей совсем не звоню.
Но недавно мне вдруг очень захотелось повидать Галю – я внезапно ощутил, что жизнь кончается, истекает мой земной срок, и по-настоящему я любил только её, только Галочку, никого больше. Телефон её мне подсказали наши общие знакомые, бывшие однокашники, я позвонил – и сразу узнал её голос, который за полвека не изменился, словно мы расстались только вчера. Разговор был коротким, она отвечала сдержанно, чуть настороженно – видимо, её удивил мой звонок, а моя пылкость и даже настойчивость её встревожили.
– Ты, наверное, выпил? – спросила Галя.
– Нет, я трезв совершенно.
– Ну, извини, – смутилась она. – У тебя всё хорошо?
– У меня всё плохо, – сказал я, – но дело не в этом. Просто мне вдруг захотелось тебя увидеть...
– Нет! – испуганно воскликнула Галя. – Вот уж это совсем ни к чему. Зачем нам встречаться? Зачем ворошить прошлое? Поговорили – и достаточно.
– Но я так хочу увидеть тебя!
– А я – не хочу, – строго сказала она. – Если ты за эти полвека не утратил свою орлиную зоркость, то догадаешься, почему я не хочу с тобой встречаться...
– Ты не можешь меня простить? – ткнул я пальцем в небо.
– Господи, какая чушь, – и она вздохнула. – Извини, мне некогда. Прощай.
И бросила трубку.
А у меня словно пелена спала с глаз, и я понял, почему она не хочет со мной встречаться. Элементарно, Ватсон! Она стала старой и страшной, как любая женщина в её возрасте. Старость не украшает, ты это по себе знаешь. Твоя первая любовь стала дряхлой, противной старухой, но, в отличие от тебя, у неё хватает ума осознавать это и не выставлять на показ свои морщины. Ты ведь помнишь её юной и нежной, кареглазой Галочкой с лукавой улыбкой, такой, как на этом снимке, пожелтевшем и выцветшем, еле различимом... вот и оставайся с нежным воспоминанием, а старушку оставь в покое.
Но я продолжал ей звонить, вымаливать разрешение на встречу, хоть на краткий визит, хоть на мимолетное свидание на улице. В моей сентиментальной башке мерцала иллюзорная романтическая идея, что Галя подсознательно тоже мечтает со мной встретиться... очень хочет, но просто стыдится, стесняется...
Самовлюбленный старик! Да кому ты нужен, слепой петух, кому ты нужен... Она просто не хочет – ни видеть тебя, ни себя показывать. Она трезвая, умная, практичная бабуся. А ты – старый инфантильный придурок, слепнущий мечта- тель, зарывшийся, словно крот, в своё одиночество, в свои сладкие, наполовину придуманные воспоминания...
Доигрался, короче. Ей надоела моя настырность – и она перестала снимать трубку. Каждый раз, когда я звонил, отвечал детский голос: бабушки нет дома. Но я, конечно же, понимал – она просто не хочет со мной разговаривать. Я был в отчаянии. Я окончательно осознал, что во всём мире нет ни одного человека, с которым бы мне так хотелось встретиться и поговорить... Только она! Лишь она одна! Только её хочу видеть, больше никого. Никто мне не нужен, только она. Только встретиться с ней, поболтать о пустяках, взять её за руки, посмотреть в её светло-карие глаза... И пусть она не боится! Ведь я же почти слепой! Я не смогу разглядеть её дряхлость, я не увижу её морщин, её искусственных зубов, её обрюзгшего тела, её дряблой шеи, её ног, обезображенных артрозом и варикозными венами... Ничего этого я не увижу!
И как только я осознал это, то даже вскрикнул от счастья. И тут же кинулся к телефону.
– Бабушки нет дома, – привычным ангельским голоском соврала внучка.
– Деточка, милая, – заторопился я, – не клади трубку, пожалуйста! Скажи бабушке, что её друг совсем ослеп и просит его навестить. Запиши мой телефон – умоляю!
– Хорошо, – растерянно сказала внучка, – я передам бабушке...
Через минуту мне позвонила Галя.
– Ну что ты там ещё придумал? – спросила она раздражённо. – Зачем напугал мою внучку?
– Я сказал ей правду, – чуть не плача, произнёс я. – Я совершенно ослеп! Так что, теперь тебе нечего меня бояться...
– Боже мой, – тихо сказала она. – Как ты можешь – шутить такими вещами?
– Да ничего страшного, – дрожащим от возбуждения голосом продолжал я свою охоту, чувствуя, что Галя попалась на мой крючок. – Ну, ослеп. Ну и что? Обычное дело. И ты меня не спасешь. Но теперь ты можешь смело предстать пред моими слепыми очами... Понимаешь? Тебе нечего меня бояться!
Она молчала.
– Галя! – крикнул я, испугавшись, что она вновь бросит трубку. – Галочка, дорогая! Клянусь тебе – я не вру.
– Хорошо, – сказала она. – Я сейчас приеду. Говори свой адрес.
Я ей сказал. И она приехала. И я был счастлив, когда увидел на сером фоне своей комнаты её сияющий силуэт. И мне не нужно было видеть неразличимых черт её дорогого лица, ведь я держал её за руки, слышал её родной любимый голос, ощущал от её тела вовсе не старческий, а всё тот же девичий запах калёных орешков...
– Ты такая же, как была, – говорил я, жадно вглядываясь в сияющее облако, плывущее в сером мраке по моей комнате, от двери к окну, от окна к столу, – ты такая же милая, нежная... ты совсем не изменилась...
– А ты – такой же смешной и глупый подросток, – смеясь и плача, говорила она, – такой же неисправимый фантазёр, каким был полвека назад... Ты всё выдумал, честное слово! Ты придумал меня, ты придумал себя, ты придумал нашу любовь... ты придумал всю свою жизнь!
– Может быть, может быть, – не стал я с ней спорить, – но согласись, Галчонок, что наша детская придуманная любовь – это самое лучшее, что было в нашей жизни... Разве я не прав?
– Конечно, прав, – сказала она.
– Теперь главное – дописать рассказ, – сказал я, кивая на стопку исписанных листов бумаги. – Боюсь, не смогу даже последнюю точку поставить... совсем ведь ничего не вижу!
– А ты не бойся, – сказала она, – я тебе помогу.
И она помогла мне дописать этот рассказ. И надеюсь, ещё не раз мне поможет. Если, конечно, моё сердце сегодня же не разорвётся от счастья.
ЗАМНЁМ ДЛЯ ЯСНОСТИ
Престарелый профессор (нос картошкой, бородка топориком, галстук-бабочка) с группой студентов совершал обход мужского отделения.– Перед вами – типичный случай простой формы ши- зофрении, – остановившись возле одной из коек, произнёс профессор, чётко артикулируя каждое слово. – Обратите внимание на маскообразное, сальное лицо пациента, бедность мимики, общую заторможенность. Больной находится в клинике уже три года, и даже не интересуется выпиской. А ведь когда-то он был подающим надежды молодым ученым-лингвистом, блестяще защитил кандидатскую диссертацию. Болезнь всё разрушила. В прошлом году мы его ненадолго выписали, но, как вскоре выяснилось, сделали это напрасно. Находясь в состоянии импульсивного беспричинного возбуждения, он убил свою жену – и после судебно-психиатрической экспертизы снова попал к нам, теперь уже на принудительное лечение. Апато-абулический синдром, эмоциональная тупость... Скажите, больной, – обратился профессор к пациенту, – сожалеете ли вы о том, что убили свою жену?
– Я устал, – сказал бледнолицый, монотонно покачивая головой вверх-вниз. – Я устал. Я устал.
– Что ж... Как говорится, замнём для ясности, – профессор вздохнул и направился дальше, сопровождаемый студентами. – Полная эмоциональная глухота... абсолютное отсутствие критики...
Мне казалось до последнего дня, что мы с женой любим друг друга, мне казалось, что мы никогда не расстанемся. Как я скучал, тосковал без неё в дурдоме... как я радовался, когда меня выписали, как я плакал тогда от счастья... И она тоже плакала, тоже радовалась, когда я пришёл домой. Накормила меня вкусным обедом, угостила моим любимым черёмуховым пирогом. И мой сын тоже радовался, он даже выпил в тот вечер от радости, выпил крепко – и рано ушёл в свою комнату. А мы с женой сидели ещё за столом, смотрели телевизор, но жена больше на меня смотрела – и беззвучно плакала. Какой-то ты стал не такой, говорила она, какой-то совсем другой, будто пришибленный. Это у меня от лекарств, объяснил я ей, вот как перестану пить лекарства, так сразу стану таким же, как прежде. А потом мы с женой легли, и у меня ничего не получилось. Это от лекарств, объяснил я ей снова, от лекарств осложнение, но потом, очень скоро, всё пройдёт, вот увидишь. Когда? – спросила жена.
– Ну, как только брошу лекарства пить, и сразу стану нормальным, и буду любить тебя как прежде. Хорошо? – Хорошо, – сказала жена, отвернулась к стене и заплакала, а потом заснула. И я заснул.
А когда я проснулся, было ещё темно и так тихо, тихо, ужасно тихо. Я потрогал рукой – но жены рядом не было. Я полежал, подождал, но она всё не приходила. Тогда я встал и вышел из комнаты и прошёл на кухню, но там было пусто. И в ванной комнате, и в туалете – не было никого. Тогда я заглянул в комнату сына – и увидел жену, которая лежала на кровати рядом с сыном. С моим сыном. С нашим сыном. Если бы это было лет десять назад, когда сын был ещё ребёнком, маленьким мальчиком – я бы не удивился. Но ведь он уже взрослый, ему двадцать лет, недавно вернулся из армии, как же могла она лечь с ним в одну постель, меня это просто поразило. Я стоял и смотрел на них, было темно, но я смог разглядеть на лице спящей жены улыбку, а сын спал с приоткрытым ртом и негромко храпел. Я не знал, что мне делать, я думал, что, может быть, всё это мне снится, но ведь нет, это был не сон, не сон и никакая не галлюцинация.
– Как вам не стыдно? – сказал я им, наконец. – Неужели вам совсем не стыдно?
Они проснулись, жена закричала от страха, а пьяный сын тоже перепугался, резко отодвинулся от неё – и свалился с кровати, потом вскочил, оттолкнул меня и выбежал из комнаты, и закрылся на кухне. Он думал, наверное, что я побегу за ним, что я буду его бить, он очень испугался, бедняга, хотя и был пьян, но я не хотел никого бить, и жену я бить не хотел, я же интеллигентный человек, я только подошёл к ней близко-близко и спросил: – Как ты могла, ведь я тебя так люблю, а ты... как тебе не стыдно? Но она опять завизжала, да так оглушительно, будто её режут, да замолчи ты, сказал я ей, чего ты кричишь, я ж тебя пальцем не тронул, чего ты так надрываешься, соседей разбудишь, а она всё кричала, не умолкая, у меня даже в ушах звенело, ну замолчи же, сказал я – и зажал ей рот подушкой, – успокойся, сказал я, пожалуйста, успокойся, ведь я же тебя не бью, я только хочу услышать – зачем ты это сделала, как ты могла, как тебе не стыдно? И она перестала кричать, а потом я убрал подушку, и было так тихо, тихо, а потом зашёл сын, он икал и плакал, и я ему сказал: ты не бойся, сынок, я про тебя никому не скажу, все возьму на себя, ты же ни в чём не виноват, ты мой единственный любимый сыночек, ты был просто пьян, и мама не виновата, ей просто было плохо со мной, и я не виноват, потому что от этих лекарств я совсем стал тупой, заторможенный и сам не свой, понимаешь, и никто ни в чём не виноват, замнём для ясности, как говорит профессор, замнём для ясности.
КОНСИЛИУМ
Документальный рассказНедавно я заблудился в ночной Москве.
Ничего подобного прежде со мной не случалось – ведь я с детства хорошо знаю столицу нашей родины, бывал здесь великое множество раз, исходил её вдоль и поперёк, а уж схема московского метро со студенческих лет запечатлена в моей памяти. И вот на тебе – заблудился же!
Прилетел я в Москву во время очередного отпуска, в гости к своему другу, писателю Евгению Попову, который устроил мне проживание в мастерской нашего общего товарища и земляка, художника Владимира Боера. Первые два дня я провёл у Попова на даче, где мы славно отметили в славной компании день рождения его жены Светланы, а к вечеру Женя привёз меня на своем синем «опеле» в эту самую мастерскую, расположенную на первом этаже девятиэтажки, что на Ломоносовском проспекте.
Вечер был тихий, чудесный – конец августа, тепло, мягкая золотая листва шуршит под колесами. Мы неслись по проспектам шикарной столицы, неузнаваемо преобразившейся за те пять лет, что я здесь не был. Огромные рекламные щиты, роскошные подъезды отелей и казино, сверкающие витрины магазинов. Похмельное сердце в груди трепетало в эйфорическом предвкушении чудесных встреч и авантюрных приключений.
В этот вечер я был патологически болтлив и невнимателен, за что Бог меня вскоре и наказал. Когда Женя Попов припарковал машину возле дома, где я должен был заночевать, он тщетно пытался вбить в мои хмельные мозги приметы окрестностей, которые, влетев в одно ухо, тут же вылетали из другого. Болтая и похохатывая, я шёл с ним к подъезду, зашёл в квартиру, где располагалась мастерская Боера, бросил там свою сумку и куртку, потом Женя вручил мне ключи и собрался уже уходить, но вдруг всплеснул руками:
– А про курицу-то я забыл!
– Какая ещё курица?
– Ну, я же для тебя взял варёную курицу... она там, в багажнике... Пошли! – И он потянул меня за собой.
Так же болтая и похохатывая, я послушно дошёл за ним до машины, взял целлофановый пакет с варёной курицей, обнял Женю – и помахал рукой вслед уносящемуся «опелю».
Развернулся – и пошёл во двор, в арку, пройдя которую увидел перед собой два одинаковых громадных здания. В одном из них ждал меня мой ночлег. Но в котором?.. Без тени сомнения двинулся к зданию слева и стал толкаться в первый же подъезд. Не тут-то было. Магнитный ключ не срабатывал, дверь подъезда не открывалась. Перепробовав двери всех пяти подъездов, убедился, что дом – не тот. Спокойно, без паники, – сказал я сам себе. И направился к соседнему дому. Но и там ни один из подъездов не желал поддаваться моему ключу. Жильцы во дворе уже поглядывали на меня с подозрением – чего, мол, тут ошивается этот старый чудак? Хорошо, что я был в приличном костюме, а то ведь могли бы и милицию вызвать.
Внешне я пытался сохранять спокойствие, но моё сердечко уже металось в панике: что делать? как быть? Тщетно проверив двери подъездов двух домов-близнецов, я кинулся к третьему зданию, стоявшему к ним под углом и чуть в отдалении. Дрожащими руками тыкался в двери подъездов, но всё впустую! Потом метнулся к четвёртому дому, но и там ни один из замков не поддался, а потом я вообще запутался – с какого же здания я начал свои поиски, и перед какой именно аркой Женя останавливал свой синий «опель»... ведь арки были почти в каждом доме! Я совсем запутался, адреса мастерской я не помнил (бумажка с адресом осталась там, в кармане куртки). Спокойно, спокойно, сказал я сам себе. Сейчас ты пойдёшь до ближайшего телефона-автомата и позвонишь Попову. И он приедет – и тебя спасёт.
Но тут я вдруг с ужасом сообразил, что не помню номера телефона своего друга! Хоть убей – не помню! А записная книжка? Она осталась в куртке, которая... которая ясно где. Что же делать?! Без паники, ты, мудила! Без паники. Ничего страшного не случилось. Ты же не в лесу, не в сибирской тайге, не в джунглях, а в столице нашей родины. Да, конечно, уже стемнело, уже поздно... но ведь ещё не ночь! И метро ещё работает. И у тебя есть в кармане день- ги... Я судорожно схватился рукой за карман – есть деньги! Значит, ты можешь поехать к Жене Попову домой – и там всё уладится.
Я помчался к ближайшей станции метро «Университет» – и вскоре уже выходил на станции «Динамо». Но едва поднявшись на поверхность, сразу же усомнился – тут ли я должен был выйти? Да, в прежние годы я не раз выходил именно на этой станции... Но почему сейчас всё окружающее кажется мне таким незнакомым, таким чужим? Очень странно, ведь где-то тут, совсем рядом, должен жить мой друг Женя Попов... мне хорошо известен его адрес... его адрес...
И вот тут меня точно, как пишут в романах, прошибло холодным потом – я не помнил его адреса! Не помнил – и точка! Вроде бы, Ленинградский проспект, а дальше... дом номер... 25 или 26?.. или 52?.. Не помню! Мамочка родная, ничего не помню! Ни номер дома, ни корпуса, ни квартиры... Даже в том, что именно Ленинградский проспект – не очень уверен... нет, всё-таки – Ленинградский... я же был здесь не раз! Но вокруг всё так изменилось! Да постой ты скулить... Ну да! В том конце – Белорусский вокзал, а в другом – аэровокзал... и станция метро «Аэропорт»... а сам я – где? А я – на станции метро «Динамо». Значит, надо – что? Надо спокойно пройти по этой, именно по этой стороне проспекта – до Белорусского вокзала, внимательно глядя на все дома... внимательно, но без паники! Не паникуй! Но уже так темно... Ни хрена же не видно... Ну и что? Ты же не в лесу, а в столице нашей родины! Чего ты боишься? Ты же никогда ничего не боялся, ты же всегда так любил бродить по ночной Москве, ты же знаешь здесь каждый перекрёсток... зачем же ты так паникуешь?
Бодрым шагом, размахивая целлофановым мешком с варёной курицей и напевая песенку из старого фильма «Я шагаю по Москве», я направился по Ленинградскому проспекту, зорко поглядывая на арки домов (я ведь точно помню, что двор Попова начинается с арки, а потом надо пройти во двор прямо-прямо, а потом направо – и там будут железные ворота и охрана в будке, и охранники меня впустят, или позвонят Попову – и Женя выйдет и встретит и успокоит и утешит...). Но где эта арка и где этот двор? Ничего похожего! Всё не то, не то!
Когда я добрёл до Белорусского вокзала, было совсем темно. На меня сурово поглядывали встречные милиционеры, а какой-то пьяный бродяга пытался отобрать у меня мою курицу, но я от него убежал. Мне хотелось отсидеться и отдохнуть в вокзальном зале ожидания, но вход туда оказался заперт. Я обошёл здание вокзала со всех сторон – все двери были закрыты.
– Кого потерял, батя? – участливо спросил какой-то прохожий.
– Да вот, хотел в зал ожидания пройти...
– А до утра никаких поездов не предвидится. Так что, батя, ищи другое место. Вон – кафетерий открыт!
И я зашёл в привокзальный кафетерий. «Там, где чисто, светло» – вспомнился старый рассказ папы Хема. Взял бутылку пепси и булочку, сел за самый дальний столик. Съел свою курицу с булочкой, запил пепси. На душе стало легче. Может, душа – в желудке? Не спешил уходить.
– Скоро мы закрываемся, – сказала буфетчица, с брезгливостью глядя на то, как я обсасываю куриную ножку. – Гуляй дальше, отец.
Неужели я похож на бомжа? Костюм, вроде, приличный, туфли чистые, морда бритая. Значит, что-то всё же есть в выражении моего лица такое... такое... такое бездомное, что ли... такое сиротское...
Я плёлся по пустынному ночному мегаполису – ни одного прохожего навстречу, ни одной машины... Казалось, огромный город вымер... и вот я один бреду по этому безлюдному некрополю... Да разве смогу я узнать ту арку, тот двор и тот дом, где живёт мой друг, который сейчас, небось, крепко спит и видит сладкие сны...
И мне стало так стыдно, так стыдно... Да разве же можно вот так, среди ночи, являться к приличным людям? Даже если я и найду его дом, и охрана меня пропустит – как можно будить людей среди ночи?! Если ты, старый козёл, маразматик, заблудился в центре Москвы, почему из-за тебя должны страдать другие люди? Оставь же ты их в покое! Пережди хотя бы до утра, пока рассветёт – а тогда уж и лезь к ним со своими проблемами!
Да... но куда мне сейчас-то деться? Негде ведь ни прилечь, ни присесть... Разве что в этот сквер зайти, да сесть на скамью... может, и не замёрзну, не околею...
Я сел на сырую от ночной росы скамью, поднял воротник пиджака, обнял сам себя крест-накрест, зажав ладони под мышками – и попытался вздремнуть.
Мертвая пугающая тишина меня окружала. Ни огонька, ни звука, ни шороха. И так холодно вдруг стало! Сотрясаясь от озноба, я тщетно пытался хотя бы чуть-чуть вздремнуть, но меня вдруг заставил вздрогнуть чей-то знакомый голос:
– Как вы думаете, Валерий Иванович, наш друг пьян – или просто спит?
– Мне кажется, Лев Николаевич, он просто устал.
– А может, он заблудился?
– Вполне вероятно, коллега.
Я открыл глаза и увидел, что на скамье рядом со мной сидят два моих давних друга. Слева – Лев Николаевич Таран, добродушный и мудрый человек, замечательный поэт и прекрасный врач-психиатр, автор трогательнейших стихов и поэм, а также весьма полезных и популярных книжек о детской психопатологии. А справа от меня сидел Валерий Иванович Царёв – бородатый пузан, один из лучших врачей-кардиологов, остроумный шутник и верный товарищ.
– Откуда вы взялись, братцы? – в изумлении прошептал я.
– Да вот, решили прийти к тебе на помощь, – почмокав толстыми губами, молвил Лев Таран.
– Консилиум, так сказать, – хохотнув, добавил Валерий Царёв и почесал свою шикарную бороду. – Ну-с, так что мы тут видим, коллега? Моё мнение – ранняя стадия болезни Альцгеймера на фоне гипертонического криза...
– Плюс старческий паранойяльный бред на фоне сенильной деменции, – важно добавил Таран и закатил свои серые очи.
– Летальный исход неизбежен, – печально вздохнул Царёв и пошевелил волосатыми пальцами.
– Но агония может продлиться еще года три, не меньше, – с осторожным оптимизмом уточнил Таран и подмигнул вдруг мне: – Что, земляк, испугался?
– Постойте, братцы... но вы же...
– Что – мы же? – нахмурился Царёв.
– Ну, как же... Ведь вы, вроде, оба давно уж умерли... почили в бозе...
– А ты – уверен, что сам ты ещё жив? – перебил меня Таран.
– То есть – как?.. – растерялся я. – Мне кажется...
– Если кажется – перекрестись! Сказал бы спасибо, что друзья пришли к тебе на выручку...
– Спасибо, друзья...
– А теперь – поднимайся. Чего расселся? Пошли? Ну, чего ты?
– А куда мы пойдём? – спросил я испуганно.
– Как – куда? К нашему общему другу, Евгению Анатольевичу Попову! Ты ведь сам к нему, вроде бы, собирался?
– Да, но я...
– Так пошли же! Там и мальчонка Боер нас ждет – с выпивкой и закуской... Пошли быстрее! Пока петухи не пропели! – бодро воскликнул Царёв, и мы уверенным шагом направились по хорошо нам всем троим известному адресу.
Москва-Красноярск